?

Log in

No account? Create an account

(no subject)
kassandra_1984
А у меня идея! Думаю, что наилучший вариант перевода на русский названия нашей "кахольлавановой" партии будет: НА ГОЛУБОМ ГЛАЗУ.

Чужие среди своих
kassandra_1984
И так как ты — рабочий,
То не жди, что нам поможет другой.
Себе мы свободу добудем в бою
Своей рабочей рукой.
      Б. Брехт

Отношения между Израилем и диаспорой ухудшаются изо дня в день, и уже не получается заметать разногласия под ковер. Причем, проблема неортодоксального гиюра и порядок молитвы у Западной Стены — только верхушка айсберга, на самом деле речь идет о конфликте двух несовместимых мировоззрений.

Каждому, кто достаточно долго прожил в чужой стране и общался с местными жителями, знакомо недоумение, возникающее, когда, вроде бы, все слова понимаешь, но… а что именно они хотят этим сказать?.. Можно достаточно хорошо знать язык, но все равно далеко не сразу научишься угадывать, чего они НЕ произносят, ибо им ясно по умолчанию.

Евреи, репатриирующиеся в Израиль, особенно остро переживают этот шок, потому что подсознательно ожидают встречи со "своими", употребляющими, пусть даже на другом языке, те же слова в том значении, к какому они привыкли. Увы, за 70 лет разлуки сменились поколения и опыт в стране и в диаспоре накоплен очень разный. Но корни раскола лежат не в географических расстояниях, вернее сказать, если уж на географию ссылаться, то скорее — на географию Европы позапрошлого века.


*  *  *
От добра добра не ищут.
   Русская пословица

Когда я слышу или читаю печальную историю ашкеназского Идишленда, приконченного Гитлером и Сталиным в четыре руки, оплакивание некогда живого и прекрасного языка идиш, доживающего свой век на задворках Боро-Парка и Меа Шеарим, при всем сочувствии к людям, для которых это просто их личные  детство и юность, не могу не отметить, что надломился Идишленд не при Сталине, не при Гитлере, а гораздо раньше.

И причиной тому были не только дискриминация и погромы извне, но и серьезные внутренние проблемы: демографический взрыв (через него тогда прошли, считай, все народы Европы) и связаный с ним распад традиционной структуры местечка, из чего закономерно вытекала радикализация молодого поколения. Ситуацию эту видели все, кто был в теме — от Ротшильда до Столыпина — и каждый на свой лад пытались ее разрулить.

Черносотенцы предлагали погромы, но власть, при всем эмоциональном сочувствии, не без оснований опасалась срыва в гражданскую войну. Столыпин, видевший в громадных территориальных резервах империи главный клапан сброса демографического давления (вспомнить хоть его программу переселения крестьян) предлагал, как минимум, ликвидировать черту оседлости. А еврейские филантропы искали пути традиционного переселения из одной диаспоры в другую: Америка, Австрия и Германия были главными целями тогдашней еврейской миграции. Но кроме этого бароны Ротшильд и Гирш предлагали нечто новаторское: после двухтысячелетнего перерыва вернуть евреев на землю, к крестьянскому труду.

На это решались немногие — ведь даже открытые к тому времени ремесленные училища, обучавшие будущих мигрантов, чтоб не начинать уж вовсе с нуля, готовили все-таки к привычной городской жизни, а тут — полная табула раза… Но первые сельскохозяйственные поселения все же возникли — в Аргентине и в Палестине, причем, на тот момент не было между ними особой разницы.

Важно понять, что тогда это была всего лишь смена диаспоры, никак не выход из нее. Конечно, в связи с Палестиной бродили в некоторых головах определенные романтические надежды, но… скорее мистико-теоретические, как, например, у Гордона, хотя даже и он появился позже. Первые поселения были построены по образу и подобию европейских колоний в "отсталых" странах: приезжий агроном обустраивает плантацию, хозяин-европеец нанимает туземных рабочих, монокультура едет в Европу и обменивается там на спички, ложки и трусики. Собственной экономической инфраструктуры, кроме транспортно-упаковочной и (в случае необходимости) первичной обработки, как правило, нет.

Отметим кстати, что в арабском нарративе Израиль и по сю пору представляется такой вот плантацией, и одна борчиха за правое палестинское дело не так давно рассказывала Тувии Тененбому, как после долгих лет борьбы она, наконец, удосужилась посетить логово сионистского врага и с ужасом обнаружила, что все совсем не так…

Колониальное хозяйство в Эрец Израэль не прижилось по многим причинам — от климата до стратегического расположения — причем, не последнюю роль сыграли и намерения следующих поколений алии. Но чтобы разобраться с ними, придется вернуться в Идишленд, где намечался (как минимум, теоретически) еще один важный процесс.

*  *  *
Не было бы счастья — да несчастье помогло.
             Русская пословица

Идея ассимиляции носилась в воздухе весь 19 век — поблескивала на штыках наполеоновских гренадеров, угадывалась в роскошных хоромах банкиров, звучала со сцен оперных театров… Некоторое время этот призрак бродил по Европе, то приближаясь, то отдаляясь, но в конце концов обрел воплощение во всех трех империях, в которые входил Идишленд: австрийской, германской и российской. Правда, воплощение это оказалось весьма различным.

В немецкоязычном пространстве при всей колебательности движения прогресс был несомненным: университеты и бизнесы, массовые крещения и смешанные браки. Получив вожделенные гражданские права, евреи спешили проявить себя образцовыми гражданами: служили в армии (в 1914-м добровольцами рвались на фронт) и были непоколебимо убеждены в том, что ассимиляция и равноправие — решение всех проблем. Горькое разочарование ожидало их лишь в 1933-м.

В Империи российской все было по-другому. Начальство тамошнее всегда было и по сей день остается искренне убежденным, что покоренные народы просто-таки обязаны ставить ее интересы выше собственных, и потому ассимиляцию евреям не предложили, а предписали. Решительные действия императора Николая Павловича на ниве решения еврейского вопроса обеспечили такой же урожай, как на всех прочих нивах его блестящих начинаний: военные поселения вызвали бунт, война за "Святую Софию" окончилась потерей Севастополя, а евреи, армию отслуживши (кто выжил) успешно взломали черту оседлости, в столицах появились синагоги.

Наследник его, царь-освободитель, честно пытался наводить европейские порядки, в частности, открыл евреям доступ к образованию, но верноподданные в европы не захотели, освободителя грохнули и в университетах ввели процентную норму. Российские подданные еврейской национальности, глядя на западную родню, тоже к ассимиляции стремились, но если в Берлине или Вене она автоматически связывалась с благодарностью и верностью "почвенному" государству, то в Москве или Питере напротив — с противостоянием, если не открытой борьбой против него.

В оппозиционных группировках легко нарабатывался престиж, в террористы брали без процентной нормы. Отставной солдат австрийской армии с гордостью вешал на стенку фото в военной форме, а в России евреи немалые деньги платили чиновнику за белый билет, военному же делу обучаться предпочитали у инструкторов боевых дружин.

В "Красном колесе" Солженицын вывел образ "правильного", по его мнению, еврея, который помощи и защиты ждет только от Государства Российского, не скрывая, впрочем, что этот персонаж был скорее исключением. Общую картину определяли другие, которые в погроме, в отличие от предков, видели не кару небесную, от которой никуда не деться, но то, что увидел в нем Хаим-Нахман Бялик: позор, за который мы не имеем права не мстить. Евреи как раз об эту пору много чему у русских учились, только вот — не тому, чему Александр Исаевич хотел бы их научить.

Многие по привычке еще списывали неудачу ассимиляции на "отсталость" России и надеялись на смену режима, но самые умные уже ставили под сомнение смысл ассимиляции как таковой. Разумеется, у нее было немало положительных аспектов: овладение европейской культурой и нетрадиционными дотоле профессиями, сокращение сектора "выученной беспомощности" — видов деятельности, по собственному нашему убеждению, нам недоступных. Но самых главных ожиданий — обретения равноправия и безопасности — она не оправдала, да оправдать и не могла.

В немецкоязычном пространстве это горькое открытие евреям пришлось сделать в 1933-м, в России — в 1945-м, но в России, в силу вышеописанных обстоятельств, уже к началу 20-го века выкристаллизовалось ядро несостоявшихся ассимилянтов, в принципе отвергавших этот путь. Тот же Жаботинский едко высмеивал евреев, собравшихся делать русскую революцию, и устами Самсона-Назорея призывал: "Собирайте железо!".

Никто кроме нас самих ни мстить за нас, ни защищать нас не будет, государство надо иметь свое. Из этого, разумеется, не следовало, что его надлежит, рассудку вопреки, наперекор стихиям, провозгласить завтра же после обеда, но для него надлежало готовить почву. Именно такая цель была в головах Второй (канун Мировой войны) и Третьей (непосредственно после окончания гражданской войны в России) алии. Не европейская колония, но еврейское государство.

*  *  *
Так некогда в разросшихся хвощах
Ревела от сознания бессилья
Тварь скользкая, почуя на плечах
Еще не появившиеся крылья;

        Н. Гумилев

И тут выяснилось, что выход из галута — операция не географическая. Еврейскому государству решительно воспротивились не только те, кто сделал выбор в пользу диаспоры, решил отстаивать свои права в Европе (Бунд) или сохранил верность ассимиляции ("немцы Моисеева закона" в Германии или строители коммунизма в России). Серьезные противники обнаружились и на месте, в будущем Израиле: Т.н. "Старый Йешув" — сегодняшние ультраортодоксы — и… европейские интеллектуалы, с энтузиазмом открывавшие газеты и издательства, гимназии и университеты.

Суперрелигиозные открытым текстом заявляли, что из галута не пойдут, пока их не выведет за ручку Машиах Собственною Персоною, а сейчас — еще рано. Интеллектуалы же (главным образом ассимилированные в немецкую культуру) объясняли, что они космополиты (ничтоже сумняшеся принимая западную цивилизацию за все человечество), что национальное государство себя давно уже изжило и вскорости все народы, распри позабыв, в единую семью соединятся, т.е. государственным строительством заморачиваться уже поздно.

Ведь профессиональные молебствия, равно как и распространение культурных ценностей Европы вполне возможны и в галуте, так зачем делать выбор, менять судьбу, брать на себя обязательства, которые нелегко исполнить, особенно с учетом двухтысячелетнего отсутствия соответствующего опыта? Понадеемся лучше, что никто нападать на нас больше не станет. Мы же такие смирные, приткнемся тут в уголку, никого не трогаем, починяем примус…

Не знаю, существовало ли уже тогда в криминалистике понятие "виктимности", но даже простой житейский опыт подсказывает, что демонстрация беззащитности провоцирует насилие…

Конечно, и у сторонников государственности иллюзий было немало — чего стоит хотя бы киббуцный коммунизм по заветам Толстого и Кропоткина, надежды на вовлечение арабов в строительство светлого будущего или социалистические мечты, всякому тунеядцу прожиточный минимум обеспечить — но им можно и нужно многое простить за разрыв с самым страшным наследием галута: "выученной беспомощностьЮ", непривычкой брать на себя ответственность за собственную жизнь.

Первый шаг к маргинализации галутного мировоззрения практически одновременно сделали два очень разных, очень несогласных между собой еврея.

Рав Авраам Ицхак Кук, главный ашкеназский раввин Эрец Израэль — объявил, что даже атеистическое еврейское государство лучше, чем совсем никакое, что само по себе оно имеет религиозный смысл, а бороться за то, чтобы оно стало религиозным — всегда успеем.

Владимир Евгеньевич Жаботинский — европейский космополит, эрудит и талантливый литератор, у которого родным языком был русский, но и другими (тем же итальянским) владел он на уровне родного — объявил, что даже галахическое еврейское государство лучше, чем совсем никакое, а бороться за освобождение от религии — успеем и потом.

В сущности, это — декларация о замене "портативной родины" (книги, веры, идеологии) на родину реальную, материальную, занимающую место под солнцем, которую можно и нужно обустраивать и защищать. Манифест нормализации еврея.

Вот тут-то и прошла линия разлома. В свидетельствах и исследованиях легендарного варшавского восстания легко прочитывается — когда открытым текстом, когда между строк — непрекращающаяся свара между сионистами и бундовцами, напоминающая более всего известную цитату из Михалкова:

Уже крокодил
У Фомы за спиной.
Уже крокодил
Поперхнулся Фомой:
Из пасти у зверя
Торчит голова.
До берега
Ветер доносит слова:
- Непра...
Я не ве...
Аллигатор вздохнул
И, сытый,
В зелёную воду нырнул.

Эпицентром краха ассимиляции стала, как нарочно, Германия — та самая страна, что совсем недавно подавала такие надежды… Из немецких евреев спаслись, в основном, тех, кому удалось покинуть Европу, некоторое количество побывало и в Эрец Израель, но большинство в конце концов осело в Штатах.

*  *  *
Шериф говорит: он подонок и мразь,
Молочница: кончит он худо.
Но она говорит: уж раз я взялась,
То пусть он будет подонок и мразь,
Он муж мой. И я с ним буду.

       И нету ей дела до драк и краж,
       И простит она брехуна.
       Ей важно, дитя мое, Ханна Каш,
       Любит ли мужа она.
              Б. Брехт

Интеллектуальная элита еврейской диаспоры в Америке — если и не физические, то определенно духовные потомки европейской диаспоры немецкоязычного пространства. Тех самых "немцев моисеева закона", что традицию свою, вслед за Моисеем Мендельсоном, именовали "церемониалом" и очень настаивали на том, что кроме этого никаких отличий от "почвенной нации" у них нет.

Разумеется, Холокост они восприняли как трагедию (и даже как величайшую трагедию в истории), но — как иррациональную, трагическую случайность, демонстративно отказываясь его понимать, см. хотя бы. Этого не может быть, потому что не может быть никогда, и потому — нет причины пересмотреть свои взгляды и перестать полагаться на здравомыслие и гуманизм прогрессивного человечества. Напротив, надо всячески демонстрировать свою приверженность этому самому гуманизму, первым заступаться (вербально, разумеется) за всякого, кого (не важно, насколько обоснованно) объявят униженным и оскорбленным. В тайной надежде, что и за меня в случае чего заступятся (нет-нет, требовать я, конечно, не буду, но хоть намекнуть…).

Как же совместить с этим имиджем образ солдата, стреляющего по ах, таким несчастным "палестинцам", особенно когда они прячутся под женскими юбками и детскими колясками? Как оправдаться перед соседями по кампусу, что с пылающим взором декламируют: "Третий мир всегда прав!"? Но главное — как представить себя в роли не просто того, кто стреляет (на это, как помним, немецкие и австрийские ассимилянты — в армии "почвенных наций" — были готовы), но делает это в рядах собственной армии и берет на себя ответственность за происходящее? Никогда они этого не пробовали и глубоко убеждены, что это — табу, не имеем мы на это морального права.

Это мировоззрение ярко и талантливо выражено, например, в "Списке Шиндлера": От нас ничего не зависит, остается только надеяться на всеобщую доброту и человечность, которая, разумеется, восторжествует… как говаривала моя православная знакомая: "О благовременье или несколько позже".   

С самой искренней доброжелательностью стараются они перевоспитать неразумное население Израиля, подвергающее себя смертельной опасности непродуманными претензиями, самостоятельно выбирать свои взгляды, установки, способы самозащиты, делать собственные ошибки и самим расплачиваться за них. Так в диаспоре выжить невозможно, а поскольку другого опыта у них нет, они уверены, что так жить нельзя.

Тем более что эту уверенность разделяет и поддерживает небольшая, но весьма влиятельная группа интеллектуалов, географически обитающая в Израиле — такие же духовные (если не физические) потомки выходцев из германоязычного культурного пространства, что и по сю пору создание еврейского государства считают грехопадением и мечтают вернуться в Эдем галута.

Для их мировоззрения весьма характерна установка, превосходно описанная Еленой Римон в эссе: "С точки зрения кузнечика". Как тот пруссак, что по процитированным Энгельсом словам некоего министра "носит своего жандарма в груди", они носят в груди оппонента, непрестанно подрывающего их самооценку, и безуспешно стараются переубедить его разговорами про "самую высокоморальную армию мира", "единственное надежное убежище для выживших в Холокосте" и "расцветающую пустыню".

Но для среднего израильтянина такая позиция как раз совершенно не характерна.


*  *  *
Сутулый и узкоплечий, горбоносый,
курчавый мужчина, сощурившись,
точно ожидая удара по щеке, смотрел
на человека в вышитой украинской
рубахе и ждал.
             В. Гроссман

В наш век диет, гимнастик и качалок с сутулостью и узкоплечестью и в галуте справиться можно, но вот с ожиданием удара… Не обязательно в смысле готовности безропотно его принять, может, даже как раз наоборот — врезать так, чтоб по стенке размазать. Но напряг-то внутренний все равно никуда не денется, все равно это жизнь в позе обороны. В галуте мы не замечаем этого, привыкаем как к холоду и жаре, и в голову не приходит, что можно жить иначе.

В одной социальной сети устроили однажды опрос: "Нашли ли вы в Израиле то, зачем ехали?". Я, не задумываясь, ответила: "Нет. Но нашла кое-что получше". Я имела в виду вот именно возможность, жить, не ожидая удара. Это совсем другое жизненное чувство, и его очень трудно объяснить… Слышу, уже слышу ваши возражения про сложность овладения языком, опасности войны и террора, "стеклянный потолок" наконец…

Все это есть, никуда не деться, а восприятие любых проблем в значительной мере субъективно. Для кого-то мое приобретение вовсе и не важно, тем более что его практически невозможно постичь, не имея собственного опыта. Честно говоря, ДО ТОГО я бы и сама не врубилась.

Когда-то, еще в России, одна хорошая массажистка мне объяснила, что все невзгоды, выпавшие на долю человека, можно проследить по его позвоночнику — нет, не случайна сутулость героя Гроссмана, но  подозреваю, что многим "сабрам" — рожденным и выросшим в Израиле — будет сложно понять ее причины.

Они обучены успешно оборонять свою страну, но никогда не жили в позе обороны в одиночку, когда удар может настичь без предупреждения с любой стороны. Они понимают, что во многих случаях имеет смысл подать сигнал: "Я — полезный" или, наоборот: "Я — опасный!", но вряд ли сочтут целесообразной непрерывную подачу сигнала: "Я — свой!" тому, кто не обязательно враг, но реально — другой и непохожий.

И уверяю вас, ничего оригинального в этом нет. Абсолютное большинство человечества так живет и жило всегда, но именно усвоение этой банальной установки разверзло пропасть между Израилем и диаспорой.

Никакие достижения государства Израиль не могут примирить диаспору с тем, что он открыто ставит свои интересы выше интересов народов и государств, которые для галутных евреев и царь, и бог, и воинский начальник. Договариваться он, конечно, всегда готов, но не готов принимать как должное статус разменной монеты.

В глазах диаспоры это не ошибка и даже не преступление, это чистой воды святотатство. Тем более, что всю вторую половину прошедшего века она пребывала в эйфории, надеясь, что после Холокоста антисемитизм невозможен, к тому же на Западе мода пошла на отыскание и опекание всех и всяческих ЖЕРТВ — что расизма, что колониализма, что неуважения к дамскому целомудрию… Ну, не звездный ли час для того, кто совсем недавно действительно был жертвой геноцида?

Лишь недавно начало до нее доходить, что мода-то есть, да не про нашу честь. Правильно предсказывал в свое время Натан Альтерман:

Монолог Европы 1945 года

Никогда, никогда, еврей,
Не оставлю я твой народ.
За оградами лагерей
Буду ждать тебя у ворот.

Ты остался в живых, еврей.
Но не радуйся жизни, враг.
Красен хлеб мой кровью твоей,
Без неё мне теперь никак.

Мне шесть лет дозволял судья
Жрать тебя на глазах у всех.
Жрал бельгиец, и жрал мадьяр,
И француз, и поляк, и чех.

Берегись городов, еврей,
Там раскинулась улиц сеть,
Там стоят ряды фонарей,
На которых тебе висеть.

Не ходи мостом через Прут,
Через Вислу, Дунай, Маас,
Ты ведь плыл там — распухший труп…
Ах, вернуть бы те дни сейчас!

Но на площади — верь, не верь —
Цел еще эшафот с тех пор.
Отворишь ненароком дверь —
На пороге — я и топор.

Ты свободен теперь опять,
Защищён законами. Что ж…
Не ложись только, парень, спать —
Ведь проснёшься — у горла нож.

Ты теперь отрастил живот,
Вспоминаешь, грозишь судом:
Мол, верните мне мой завод,
Деньги, землю, работу, дом…

Что ж, грозись. Но прими совет:
Убегай, пока цел, родной.
Даже если дороги нет —
Лучше сдохнуть, чем жить со мной.


(пер. с иврита Алекса Тарна)


Давно ли прогрессивные французские евреи на Шарона бочку катили: как-де смеет бедных палестинцев морить на блокпостах? А нынче прогуляйтесь-ка по Натании, какой услышите вы язык?  Давно ли мне подруга-немка рассказывала сочувственно про израильских граждан, что не вынеся здешних трудов и опасностей в Берлин перебираются на ПМЖ? А нынче какие мы оттуда получаем известия?

Впрочем, Европа — пройденный этап, там евреев-то осталось раз-два и обчелся. Более или менее серьезные диаспоры — в Новом свете, и прежде всего — в Америке. Именно из нее доносятся голоса протеста и ультимативные требования, не позорить их перед прогрессивной общественностью.

Как в Германии в 33-м, как в 45-м в России они уверены, что их рвение будет оценено, их преданность — вознаграждена. Что нынешний юдофобский шабаш в университетах — всего лишь мелкое недоразумение, которое давно уже было бы улажено, если бы не жестковыйность родственников на Ближнем Востоке.

Вам ехать – или шашечки?
kassandra_1984
Есть время раздирать, и время сшивать;
время молчать, и время говорить;
             Когелет 3,7

Голосовать я собираюсь, конечно, за Биби, но это меня не обязывает одобрять все, что бы он ни учинил. И, в частности, не вижу смысла в недавней сваре с поляками. Даже если считать их утверждения прямой неправдой, чего добиваемся мы, опровергая ее?

Конечно же вы скажете, что надо как можно настойчивее утверждать правду о Холокосте, чтобы не допустить его повторения… Но не кажется ли вам, что это попытка с негодными средствами?

Чего мы, собственно, от поляков хотим?

Чтоб они юдофобами быть перестали? Не перестанут, причем, не они одни. Вон во Франции-то намедни отважные желтожилетники одному полезному еврею морду, правда, не набили, из уважения к полиции, но уж зато в эту самую морду от души высказали все, что думают и о нем, и о его народе.

Чтобы загадочная "мировая общественность" вспомнила про Едвабне? А ей про это неинтересно. Когда я слышу об очередных миллионах, потраченных на пропаганду "мы хорошие!", вспоминаю всегда слова Менделеева, насчет печь топить ассигнациями. Успешным может быть только мессидж: "С нами выгодно дело иметь".

На такой призыв бескорыстные христиане с радостью откликаются вот уже два тысячелетия, и если не откликнулись в 20-м веке, то исключительно потому, что с арабами показалось им выгодней тусоваться (потом им стало худо – но это уж потом…).

И честное слово, ни при чем здесь юдофобия, в международных отношениях это – норма. Не тот союзник, кто моралью всех превзошел, но тот, чьи интересы с твоими совпадают… в данный момент. Вчера еще в глаза глядел (типа, русский с китайцем – братья навек), а нынче все косится в сторону (типа выяснения отношений на Даманском). А завтра – вновь согласье и любовь, и Даманский китайцы получают в подарок. Немцы с французами 300 лет враждовали, а нынче – не разлей вода. У корейцев на Японию зуб не хуже, чем у нас на поляков, но сегодня Корея Южная с японцами плечом к плечу против Северной стоит (и против возвышающегося за ее спиной Китая!). Арабы – и те на сближение с нами пошли перед лицом общей иранской опасности (надолго ли – аллах ведает).  
 
Да, юдофобия, в том числе не в последнюю очередь польская, была одной из причин Холокоста, но куда более весомой причиной была наша беззащитность, физическая невозможность оказать достаточное сопротивление. Так вот, юдофобию устранить мы не в силах – что тогда, что сейчас – зато сейчас появилась у нас реальная возможность самозащиты.

А поскольку никакого другого противохолокостного средства в нашем распоряжении нет, надо развивать, укреплять и совершенствовать это. А для этого союзники требуются, всем, даже и не такой карманной державе как наша. А союзники – это те, чьи интересы на данном этапе совпали с нашими. Еще раз повторяю: не идеалы (это хорошо, но не обязательно), а интересы. Это и надо использовать сегодня на всю катушку, а там… мы будем посмотреть.

Мы впереди планеты всей!
kassandra_1984
Бороться и искать,
Найти и не сдаваться.
  А. Теннисон

Нет, честное слово, нынешняя предвыборная кампания мне все больше и больше нравится.

Не то чтобы не было в ней всяческих интриг, партий-однодневок и депутатов, готовых бороться хоть за права малярийных комаров, лишь бы мягкое кресло в кнессете не потерять, вранья и клеветы, шантажа и подкопов – это уж как водится. Но кроме этих традиционных компонентов явно просматривается и нечто новое.

Прислушаемся к взаимным упрекам политиков. Давно ли самой убойной претензией к Биби была цена распиваемого шампанского? А сегодня главным его грехом оказывается голосование за "размежевание" и неразмазывание по стенке обнаглевшего ХАМАСа. Ну и Ликуд не остается в долгу, напоминая Ганцу о раненном солдате, брошенном на произвол судьбы, и подозревая в намерении, порушить поселения в Иудее и Самарии. Не важно, насколько это правда, а важно, что по мнению политиков, умеющих по ветру нос держать, сегодня общество однозначно воспринимает это как грех.

Еще вчера левые монополией своей считали вытаскивание в публичное обсуждение самых грязных сплетен, полоскание в газетах всех родственников, знакомых и кроликов оппонента, а нынче бедняга Ганц до глубины души возмущен дискуссией о политической деятельности своей супруги. Да еще какой деятельности – это вам не со служанкой собачиться и не бутылки сдавать – издевательства над солдатами на блокпостах. Еще вчера это было любимым развлечением великосветских дам, и кто же мог подумать, что завтра… Опять же, не важно, насколько это правда, а важно, что нынче компромат находить и полоскать его публично не одним только левым дозволено.

Еще событие, что, правда, непосредственно к выборам отношения не имеет, просто по времени совпало, и все же… Давно ли безотказно работал метод зарубливания карьеры самыми невероятными обвинениями, которые, правда, потом не подтверждались, но должность-то заветная за пару годков расследования уже далеко уплыла. И вот – облом: обвиненный глава коллегии адвокатов не только оговор отклоняет (это случалось и до него), но… вчиняет клеветникам частный иск на семь миллионов. И не в деньгах тут дело (он человек не бедный), а в том, что не позволит он это "расследование" тихо спустить на тормозах и замести под ковер. Репутацией, должностями заставит оппонентов платить. Ему же, профессиональному адвокату, победа в такой борьбе добавит очки, и должности жирные ему еще достанутся.

Не берусь судить, насколько удачной окажется идея организовать партию "Новые Правые", но популярности своей ее соосновательница, Айелет Шакед, определенно обязана бескомпромиссной борьбе против узурпации власти верховным судом.

Интересные результаты дали ликудские праймериз: среди победителей Израэль Кац – человек, который потихоньку решает жилищную проблему единственным реальным способом – развитием транспорта, чтобы можно было в Араде жить, а работать в Беер-Шеве. А кроме того планирует увеличить рынок частного транспорта (маршрутки), что по всей стране и в субботу ездить будет.

Весьма популярной оказалась и Мири Регев, несомненно, в связи с попыткой порезать госфинансирование тонким, художественным натурам, которых глубоко оскорбляет сам факт существования еврейского государства Израиль.

В общем и целом, что мы видим на этой интересной картинке?

Народ Израиля постепенно изживает левую идеологию и сосредотачивается на осознании и защите своих интересов. Конечно, борьба еще далеко не окончена, возможны всякие повороты, и тем не менее мы уже осознали то, что не открыли еще для себя ни Америка, ни Европа: "глубинное государство", окопавшееся за левой идеологией – это враг, победа которого угрожает летальным исходом стране, где он обладает полнотой власти.

Опыт футурологии Часть II Светлое завтра
kassandra_1984
Все возможно только средствами простыми.
Мы в самих себе не в силах разобраться.
Сорок лет вожу народ я по пустыне,
Чтобы вымерли родившиеся в рабстве.
          А. Городницкий

По-простому по-еврейскому наше время можно назвать "поколением пустыни". Жили-были в Египте, а потом обстановка там изменилась и жить стало невозможно. Вот также невозможно стало сегодня жить в прежнем патриархальном сообществе. Не работают представлявшиеся прежде "естественными" отношения между людьми, и растерянные люди начинают соображать, как бы так ухитриться, чтобы отношения опять стали правильными, чтобы можно было без опасений ближнему доверять и не считать себя фраером, не обманывая его доверия.

Поисковую активность общества удобнее всего проследить по его литературе. В наши дни соответствующий жанр именуется "утопией" (а также "научной фантастикой"), а возникает он всегда и везде в кризисную эпоху.

В Египте, помнится, предки наши "возопили к Господу", надеясь на Его прямое вмешательство в историю, не зря наша утопия именовалась Царством Небесным. Другие народы идеи выдвигали разные. Платон был склонен доверить управление "философам" (что бы сие ни означало!). Европейское Просвещение (а за ним и коммунистическая идеология) уповало скорее на технический прогресс…

Но все утопии объединяет понимание будущего как идеализированного прошлого. Вспомним, что, вопия к Господу в Египте, евреи первоначально вовсе не собирались из него выходить, наоборот, они надеялись вернуться в прежнюю ситуацию, когда горшки с мясом были, а надсмотрщики… ну, были, как минимум, не такими вредными.

Классическая утопия есть не что иное как фаустовская попытка остановить мгновенье. "Большой Брат" – в лице Мессии, Сверхчеловека или коллегии Просвещенных – призван навсегда заморозить общество в том состоянии, которое представляется авторам идеальным (т.е. идеализированное прошлое). Остановите историю – я сойду!

Но в истории, как известно, пути назад не бывает. Из Египта придется выходить, а путь-то лежит через море, пустыню и войну. На это предки наши не подписывались и потому очень обижались на Моисея, что сперва вконец испортил им отношения с египтянами, а после завел неведомо куда. По этой самой причине в наши дни человека-творца, источник всяческих инноваций, широкая общественность будет считать врагом. "Поколению пустыни" предстоит погибнуть, не увидев Земли Обетованной.

Пожалуй, самое точное и проникновенное описание этой трагедии находим в "Улитке на склоне": "…они не знают, что обречены; <…>что сильные уже нацелились в них тучами управляемых вирусов, колоннами роботов, стенами леса; что все для них уже предопределено и – самое страшное – что историческая правда здесь, в лесу, не на их стороне, они – реликты, осужденные на гибель объективными законами, и помогать им – значит идти против прогресса, задерживать прогресс на каком-то крошечном участке его фронта. Но только меня это не интересует, подумал Кандид. Какое мне дело до их прогресса, это не мой прогресс, я и прогрессом-то его называю только потому, что нет другого подходящего слова… Здесь не голова выбирает. Здесь выбирает сердце. Закономерности не бывают плохими или хорошими, они вне морали. Но я-то не вне морали! <…> Но может быть, дело в терминологии, и если бы я учился языку у женщин, все звучало бы для меня иначе: враги прогресса, зажравшиеся тупые бездельники… Идеалы… Великие цели… Естественные законы природы… <…> На любом языке это не для меня. Плевать мне на то, что Колченог – это камешек в жерновах ихнего прогресса. Я сделаю все, чтобы на этом камешке жернова затормозили".

Справедливо, но… не позабудем, что Кандид – попаданец. Он не из тех, кто обречен, и обречен именно потому, что об альтернативе не помышляет, а лишь смутно мечтает о возвращении назад. Бунт рабов всегда бессилен, сколь бы ни был он "бессмысленным и беспощадным" – тоталитаризм по Оруэллу или тупое потребительство по Хаксли – равно глухая безнадега. Рай "всеобщего потребления" задыхается в удавьих объятиях чиновника, а тоталитаризм уже рухнул под собственной тяжестью.

Также как в эпоху неолитической революции выживут только те, кто сможет выстроить новые производственные отношения, и человек-творец, который способен на решения нестандартные, не враг им, но единственная надежда, как единственной надеждой поколения пустыни был Моисей. Но не верили они Моисею, верили миражам прошлого и заплатили за свои заблуждения страшную цену.

Вот также и современники наши до последней минуты будут верить чиновнику, обещающему довольство и счастье для всех даром, мир, в котором вкалывают одни роботы, булки растут на елках и галушки сами прыгают в рот, а не тому, кто от них потребует усилий и риска.

Об этом повествует мудрая книга, которую автоматически относят к жанру утопии, что на самом деле все-таки не совсем верно: "Атлант расправил плечи".

*  *  *

Один толстый трактирщик прозвал меня Колобродом, а между прочим, живет он в одном дне пути от таких чудищ, что увидишь только – обомрешь, а если оно наведается к нему в гости, от деревни и труб не останется. Но он спит себе преспокойно, потому что не спим мы. А по-другому и быть не может. Пусть простой фермер живет, не зная страха, я и мой народ все сделаем, чтобы он жил так и дальше. Для этого храним мы свои тайны, в этом видим свое назначение, покуда зеленеет трава.
                             Дж. Р. Р. Толкиен

Большинство утопий прошедшего века (а было их много!) решает спор между "моисеем" и "народом" в пользу "народа", рисуя идиллическую картинку возвращения в Египет, а "моисей" либо гибнет, либо раскаивается и вписывается в коллектив. Антиутопии (их тоже было немало!) рисуют "моисея" как трагического героя, затоптанного носорожьим стадом конформистов.

И только Алиса Розенбаум – аптекарская дочка из Питера с ее бесценным опытом советских двадцатых годов – уловила и описала главное: Торжество коллектива над личностью – полный блеф, так жить нельзя, и в историческом масштабе царство "коллектива" быстро окончится крахом: обнищанием, хаосом, анархией, гражданской войной. Альтернативой Моисею может быть только гибель в пустыне.

Прежняя общинность мертва, и не возродить ее ни геноцидом, ни благотворительностью, а новую создать может… только этот самый творец-индивидуалист. И не тем, что по мысли ранних Стругацких (см. "Хищные вещи века"), всех переделает по образу и подобию своему, а наоборот – тем, что утвердит свою верхнюю ступеньку на иерархической лестнице и станет центром кристаллизации, вокруг которого выстроится новая структура, достаточно комфортная для обычных, нетворческих людей. А те, кто предпочтет Моисею Египет, – обречены, им уже нет спасения.

Эту закономерность и моделирует Айн Рэнд, описывая Дэгни Таггарт, деловито отдающую у сломанного семафора команды растерявшейся и бездеятельной паровозной бригаде: "Я отвечаю за все!", и толпа на глазах становится коллективом, на гордое "я" откликаясь радостным "мы". И наоборот – там, где чиновникам удается одержать верх над Дэгни, рабочие быстро сползают на рельсы "спихотехники", подсиживают друг друга и дело кончается катастрофой в туннеле.

Обратите внимание: пассажиры, которым суждено в ней погибнуть, с полной убежденностью поддерживают не Дэгни, а ее врагов. То есть, в отличие от Хаксли, Оруэлла или Набокова ("Приглашение на казнь"), гибнет не свободный индивид, а наоборот – конформисты, по свободному выбору отвергающие свободу.

Можно отнять у Дэгни железную дорогу – но тогда поезда пойдут под откос. Можно отжать у Хэнка Реардена сталелитейные заводы – но тогда иссякнет сталь. Можно создать обстановку, нестерпимую для Джона Галта – но тогда не будет у вас не то что "вечного", а и вообще никакого двигателя.

"Поколение пустыни" – обречено. Но что же будет с "моисеями"? Сперва они, конечно, подобно своему библейскому прототипу, будут страдать, убеждать и спорить, терпеть притеснения и поношения, надеясь на опыт и здравый смысл, но в конце концов поймут, что единственная возможность для свободного творца в такой ситуации – эскапизм. Это может быть просто зарабатывание на жизнь самым пролетарским трудом (вот ведь – за тридцать лет до того безошибочно предсказала Айн Рэнд "поколение дворников и сторожей"!) или сбережения, у кого не растворятся враз от инфляции, но оптимальный вариант – бегство в "Долину Галта", туда, где на пороге спотыкается чиновничья власть, где источником существования для них станет то, чем они сильны – способность и готовность к инновациям.

К тем самым инновациям, которые составляют главную проблему современного мира. Миновать их нельзя, как не миновать было в неолите перехода от охоты и собирательства к земледелию и скотоводству, обрушившего прежние правила общежития. И также как тогда во главе движения встает новый социум, какого не было прежде.

Разумеется, и до неолита во всяком роде-племени доблестный воин был человеком уважаемым, но невозможно было это уважение конвертировать в источник дохода, обеспечивающий существование воина и его семьи. В неолите война становится профессией, специалисты составляют отдельную касту, обособленную, привилегированную, с собственным образом жизни и кодексом чести, который внутреннюю конкуренцию, конечно, ограничивал, но все же допускал в куда большем объеме, чем у прочего населения. Например, рыцарский турнир был, по сути, профессиональным конкурсом, и выигравший мог рассчитывать на определенные дивиденды – в отличие от тех же ремесленников, которым конкурировать строго воспрещалось.

Не то чтобы военные совсем оторвались от прочего общества, напротив, они пребывали с ним во взаимодополняющем симбиозе: крестьяне их кормили, а они… как сказано в эпиграфе. Но при всем при том трактирщик – всего лишь трактирщик, и фермер – всего лишь мужик, а Арагорн, произносящий эти слова – рыцарь, и в перспективе – король.

Военные – элита и власть, и потому их идеализировали, приписывали им моральное превосходство, их образ жизни и правила поведения были предметом подражания и зависти для всех остальных. Достаточно вспомнить, что слово "благородный" означало первоначально просто принадлежность к их социуму, а "подлый" – к нему непринадлежность, а сегодня мы однозначно воспринимаем их как обозначение определенного стереотипа поведения, склонности к определенного рода поступкам, с соответствующей моральной оценкой. Реальные рыцари были, конечно, не столь прекрасны и добродетельны, как их возвышенные литературные образы, но тому, кто не хотел кормить свою армию, приходилось кормить чужую.

Люди Долины Галта – аналог воинов прошлого, призвание их – не замыкаться в себе, но выходить на связь с простолюдинами, становиться их князьями и королями. На это автор прямо намекает, производя Франциско Д'Анкониа и Рагнара Данешильда из самых аристократических фамилий, они – и воины (изобретатели), и короли (организаторы производства). Бывают, впрочем, и короли, которые не воины (Дэгни Таггарт), и воины, которые не короли (Джон Галт), но они тем более нуждаются друг в друге и хорошо понимают это – все как прежде бывало.

Прежде бывало, но… а есть ли оно на самом деле сейчас? Может быть, Долина Галта – просто очередная утопия, красивая мечта романистки? В романе-то, согласно законам жанра, процессы ускорены, фронты обозначены четко, да еще заговора и секса добавлено для пущей завлекательности…

И тем не менее – оно есть на самом деле.

*  *  *

Есть такая партия!
  В.И. Ленин

Медленно, но верно прорастающую "Долину Галта" не замечают и потому, что она под самым носом (лицом к лицу лица не увидать), и потому, что ее реальные обитатели отнюдь не столь добры и привлекательны как герои Айн Рэнд, также как реальные рыцари далеко не всегда напоминали благородного Айвенго.

И вырастает она в пространстве не географическом, а социальном – как своеобразное сословие, замкнутая среда. Есть на свете организации/сообщества, мощь и стабильность которых обеспечивается вот именно непрерывным созданием инноваций. Называются они транснациональными корпорациями (ТНК), иногда еще скрываются под таинственным термином "инвесторы". Общая схема устройства: центральный офис и КБ разработок где-нибудь в Европе, Америке или Японии, они определяют культурную атмосферу и внутренние правила игры; капитал, хранящийся где-нибудь в офшорах на экзотических островах; и производственные мощности – где удобнее и дешевле рабсила.

Это – в исходном моменте, но в процесс вмешивается бесконтрольно размножающаяся бюрократия. Налоговый пресс и манипуляции с учетной ставкой местного предпринимателя душат, разоряют как мелкие бизнесы, так и национальные корпорации… зачищая площадку для ТНК, ибо с мультинациональной справиться им слабо. Налоги, которые можно слупить с пары контор да тройки лабораторий, ее не разорят, в крайнем случае – губернатору взятку сунет, а уж вовсе в крайнем просто уйдет – хоть в Китай, хоть в Израиль, хоть в Индию – ее всюду с руками оторвут, что в "развитых", что в "недоразвитых" странах.

Там, где патриархальная община еще жива, предприятия ТНК "соломки подстилают" при ее распаде и перекидывают мостик к источникам технического прогресса для подготовки местных кадров. "Местных" не только по происхождению, но и по умению из чужого опыта отобрать то, что для своего годится, а тому, что не годится – выстроить местную замену. Там же, где прежняя община уже распалась окончательно, создают "крышу" для возникновения новой… правда, мы еще не знаем, какой.

По сведениям "Википедии" ТНК сегодня обеспечивают 50% мирового промышленного производства, 70% мировой торговли, 80% патентов. 

Конечно, процесс этот – не роман. Он нескорый и нелинейный, как все в истории продвигается по схеме "шаг назад – два шага вперед", но отчетливо виден вектор. Обратите внимание, на какое отчаянное сопротивление наталкиваются, например, попытки Дональда Трампа снизить налоги, вернуть родные корпорации домой, обеспечивая работой трудящихся за счет халявы бюрократов и тунеядцев.

Победа Трампа увеличивает шансы Америки на выживание, победа "глубинного государства" неминуемо приведет к окончательному уходу ТНК, причем, как и в романе, они унесут с собой реальные достижения американской науки, культуры и техники, оставив бюрократам развалины – как произошло, например, в СССР. Не останется безнаказанной вера, что ток самозарождается в штепселе, булки растут на елках, а творог выколупывается из вареников.

ТНК завязаны на реальность, все – от топ-менеджера до последней уборщицы, они – естественный враг чиновника, ибо претендуют на одно и то же место под солнцем – на реальную власть. Разница только в том, что они используют власть для созидания, а он – для разрушения. 

Нет, ТНК отнюдь не "райские острова", у них масса проблем, например, конкуренция и плесень своей, внутренней бюрократии, но конкуренция – лекарство необходимое, хотя и горькое, а бюрократический паралич даже в случае летального для ТНК исхода куда менее опасен для простого работяги, чем та же болезнь, поразившая государство, ибо при банкротстве работодателя велика вероятность приобретения предприятия другой фирмой, а развал государства связан нередко с иноземным нашествием или гражданской войной.

ТНК – защитник, гарант стабильности – то, чем был для простого труженика когда-то князь или, если угодно – король. Они кровно заинтересованы друг в друге. Королю хочется побольше подданных, ибо с каждого из них он поимеет свою долю прибавочной стоимости, а подданные, в свою очередь, выигрывают от покровительства короля. Добрая воля с обеих сторон необходима, но… недостаточна: чтобы обеспечить ожидаемую защиту, король нуждается в рыцарском войске.

Рыцари – расходный материал, они "спецназовцы", авантюристы, драчуны и забияки, их постоянная боеготовность – залог успеха в защите подданных короля от постоянной опасности. В мире постнеолитическом такой опасностью было нашествие иноплеменных, в современном – мы уже убедились выше – имя ей ИННОВАЦИЯ. И точно также как для воина древности наилучшей обороной было нападение, современный рыцарь по имени стартап отводит от обывателя угрозу инноваций тем, что создает их сам.

Стабильность рабочих мест достижима только при постоянном обновлении методов и изделий, постоянном принятии решений, что и как обновлять, причем выбор должен быть достаточно широким и большинство предложений закономерно будет отвергнуто. Область стартапов – рыцарский турнир, где не бывает больше одного победителя, и пусть неудачник плачет. 

Продукция может быть действительно инновационной (вроде как Цукерберг социальные сети изобрел), тогда она делается с прицелом на мировой рынок. А может быть просто подтесыванием чьего-то изобретения к ситуации рынка конкретного (например, "Одноклассники") – тут, понятно, и труба пониже, и дым пожиже. Но есть три железных закона, которые соблюдаются всегда:

1)Завязка на реальность.  То, что ты производишь – обязательно кому-нибудь нужно (как минимум, ты надеешься потенциального потребителя в этом убедить). Любой шаг в сторону бюрократизации, т.е. замыкания на себя и свое рабочее место, все начинание сразу загубит на корню.

2)Культурное единство. Команда стартапа зачастую состоит из людей самых разных религий, рас, языков и национальностей, но… Встречаются они только и исключительно на почве западной, научно-технической культуры, и место встречи изменить нельзя. Тот, кто себя в ней не чувствует как рыба в воде, просто не попадет в команду, ибо она изначально по умолчанию предполагает различение свой/чужой. И чтоб вы знали, все эти стартапники – жуткие снобы. Конкуренция внутри команды существует, но она регулируется своеобразным "обычным правом" гораздо строже, чем в отношении чужаков.

3)Коллективный труд. Мало кто обратил внимание на этот тектонический сдвиг. Тут вам не конвейер, где люди взаимозаменяемы как шестеренки, и не киббуц, где обедают в общей столовке и детей в общие ясли сдают, но трактор в поле каждый водит все-таки сам по себе. Тут каждый вносит свой уникальный вклад, каждый незаменим, лишних не держат, но слаженность, взаимопонимание и взаимоподдержка – как у танкового экипажа в бою. Причем, в принципе не может быть для этого взаимодействия общих правил, потому что важна и производительна неповторимость каждой личности. Способность выстраивать такие отношения – не просто командовать или подчиняться, но друг под друга подстраиваться – в мире стартапов ценится не меньше, чем творческое мышление, хотя и не заменяет его.

Такая вот нынче у ТНК-князя дружинушка хоробрая. Командовать ею непросто. За всеми стартапами надо следить, отбирать перспективные (причем, весьма желательно поменьше ошибаться), а отобранное –провести через пилотную стадию и доработать до серийного выпуска. Дополнительная головная боль – самые везучие да удалые стартапники мечтают тоже заделаться князьями, за что их в качестве потенциальных соперников свои же иной раз и уничтожают, но князья, совсем зачистившие свое окружение, рискуют поражением очень крупным, ибо останавливаться на достигнутом нельзя (см. печальный опыт царя Додона!).

Вояки невезучие с дистанции сходят и либо, махнув на все рукой, уходят в "мужики", либо пробуют снова и снова, благо, сформировалась уже среда, где каждый рыцарь может подыскать себе подходящего короля и каждый король – навербовать рыцарей в свою дружину. Среда эта обзаводится потихоньку собственной валютой (биткоины) и собственной системой образования (номинально все еще встроенной в традиционные университеты, но учат там уже не так, не тому и совсем другими словами). Появляется и свое искусство, воспевающее их доблести и высмеивающее бюрократа-врага (не случайно в России культовым стал "Понедельник начинается в субботу").

 
*  *  *
Билась нечисть грудью к груди
И друг друга извела.
      В. Высоцкий

…Теперь, наверное, ожидаете вы пророчества "Битвы Армаггедонской" между чиновниками – арьергардом уходящей цивилизации патриархата – и ТНК – авангардом пока еще безымянной цивилизации будущего? И призыва, занять позицию на правильной стороне баррикад? Вынуждена вас разочаровать, все будет совсем иначе.

То есть, битва-то, конечно, будет, и не одна, первые уже начинаются. Битвы за ресурсы: от нефти до воды, за освоенные территории: африканцы – в Европу, китайцы – в Сибирь… Кое-где процесс пока что протекает мирно, кое-где уже рвутся снаряды и бомбы, но ни в одном из сражений ТНК не выступают воюющей стороной, разве что обеим сторонам не без выгоды оружие продают, а выступают они на самом деле в роли той самой китайской обезьяны, что за дракой тигров следит с горы. Впрочем, давайте лучше разберем на примере.

Ближний Восток задыхается от нехватки воды, мелеют и пересыхают Тигр, и Нил, и Ефрат, скукоживаются Геннисаретское озеро и Мертвое море. Мудрецы из ООН винят "глобальное потепление", "правозащитники" сразу вспомнили, что значит, если в кране нет воды, лично я, не будучи специалистом, осмелюсь предположить, что виною демографический взрыв с одной стороны и плотины, возводимые на реках Турцией и Эфиопией – с другой.

И будут соседи наши делить каждую каплю, будут стрелять и резать, устилая пустыни трупами, но любой победитель окажется калифом на час, ибо вода все равно иссякает. Не тот выживет, кто противника разобьет, но тот, кто… пойдет на поклон к ТНК. В океане воды на всех хватит, только вот сделать ее питьевой умеют не все.

Израиль понимал это всегда, поняли эмираты, недавно поняла и Саудия, Иран понимает уже давно, но именно эту возможность отрезает ему сегодня Трамп, что выходит круче всякой бомбежки.

ТНК приходят только туда, куда их зовут, где предлагают подходящие условия (чтоб налоги в плипорцию и никаких чтоб гражданских войн!), и по мере исчерпания ресурсов земли, о котором так беспокоился в свое время Римский клуб, власть их будет расти и расширяться.

Не на баррикады их путь лежит, а на пепелище, где устанут поляне, древляне и прочие пережитки прошлого друг другу глотку рвать и пойдут просить себе князя. Не исключено, что и за князя этого сперва хорошо подерутся, а он будет сидеть и ждать, чья возьмет – тем и согласится володеть.

Понятно, что, осознав себя силой, ТНК неизбежно отожмут у бюрократа власть, присвоив исключительное право распоряжаться финансовыми поступлениями – в виде налогов или как-то еще. Понятно, что не станут насаждать ни демократию, ни диктатуру пролетариата, ни халифат, ни всемирное правительство, что не создадут они земного рая, не утрут всякую слезу, и волк рядом с ягненком у них не возляжет, наоборот – не трудящийся да не ест!

Сегодня ТНК связаны корнями с западными университетами, с западным рынком и, главное – с культурой, истоки которой безусловно на Западе, но… его прогрессирующее одичание под властью озверелого бюрократа, увы, способно, в конечном итоге переориентировать их. На Западе все выше налоги, все опаснее по вечерам улицы, сады и парки, причем, не только за счет "нашествия иноплеменных", но и благодаря доморощенным подонкам типа АНТИФА.

В университетах идет интенсивный процесс раскола на факультеты, где чему-то учат: от физиков-биологов до археологов-лингвистов, и факультеты типа политологии, киноведения и борьбы за права малярийных комаров, где образования практически не дают, зато продвигают чиновничью идеологию и дают диплом, причем, именно последние все больше определяют порядки и атмосферу.

Вероятно, современное государство действительно свое отыграло, не потому что "национальное", а потому что бюрократическое, потому что, лишившись опоры в лице патриархальной общины, оказалось оно "подвешено ни на чем".

Но что придет ему на смену? Какими будут общины будущего, для которых ТНК со своими верными стартапами будут "надстройкой" и "крышей"? Разумеется, будут они "человекоразмерными" – достаточно обозримыми для личного знакомства всех и каждого, для культурного единства и социального контроля, но пока что невозможно предугадать главное: отношения между полами, между поколениями, организацию сотрудничества, формы распределения и использования всяческих благ, возникновение новых и эволюцию прежних национальных языков и культур. На эти вопросы ответа у меня нет. Поживем – увидим.


 

Нужна ли нам правда?
kassandra_1984
Плохой конец заранее отброшен!
Он должен, должен, должен быть хорошим!
       Б. Брехт  

История Руты Ванагайте — героическая, трагическая, безысходная — заставила меня задуматься. Ну хорошо, реакция официальной Литвы на ее выступления и книгу мне не нравится, это ясно, но… а какой бы я хотела реакции? Такой как в Германии?

Я имею в виду не возмещения пострадавшим — против подобных компромиссов, хотя, конечно, в меньшем масштабе, похоже не возражала бы и Литва — но ведь Ванагайте-то не об этом. Ванагайте — об "образе себя", какой есть у каждого человека и каждого народа, о самооценке, которая в конечном итоге должна, обязана быть положительной (то, что Мелихов называет "Грёзой", Виктор Франкл предпочитает в этой связи говорить о "смысле жизни", а Рахель Торпусман уточняет: "Смысл жизни в том, чтобы наполнять жизнь смыслом"). И вот, взглянув, в зеркало Холокоста, не искривленное легендами и оправданиями, Ванагайте увидела там народ свой таким, что…  ну, в общем, можно понять, почему он — народ — такой образ себя принять никак не желает. Потому что хочет жить, а не умереть.

…Слышу, уже слышу ваши возражения: А как же Германия? Это ли не идеальный пример для подражания? Не в смысле возмещений (хотя они, конечно, не лишние), а вот именно в смысле "покаяния", согласия принять "образ себя", соответствующий правде о Холокосте…

Понимаю, что очень многим евреям хотелось бы верить, что это в самом деле так. Также как во время самого Холокоста хотелось верить, что гуманная европейская цивилизация не допустит массового уничтожения невинных законопослушных граждан, а сразу после него в Израиле — что были возможности сопротивления, просто их плохо искали…

Многолетнее общение с немцами открыло мне простую истину: все они, за редким исключением, к нацизму (и Холокосту) относятся отрицательно, но еще более редким исключением является попытка понять, как же могло на самом деле произойти то, что произошло. Инстинктивно нащупали они способ, попросту не включать эти события в "образ себя", отделить, отгородить, представить чем-то вроде несчастного случая, за который, конечно, приходится нести ответственность, но это еще не причина для самоубийства.

Единственным, что дозволялось осознавать про нацизм, оказался вот именно Холокост, причины коего, ввиду строгого табуирования всех прочих обстоятельств, оказались сведены к немецко-еврейским отношениям. Так возникла прекрасно описанная Тувией Тененбомом немецкая одержимость евреями — от преклонения до ненависти и обратно (Не простят немцы евреям Освенцима!). Ожидание от нас кролика из шляпы, нездоровый интерес к синагоге и даже клейзмерам, эпидемия обгиюриваний — реальных или вымышленных — на моей памяти было уже два громких разоблачения самозванцев, что и гиюра-то не прошли, но клялись и божились, что "чувствуют себя евреями", аналогичный случай описан в романе Гюнтера Грасса "Траектория краба". Вы как хотите, но у меня лично такое покаяние восторга не вызывает.

Нет, есть, конечно, отдельные нетипичные, не делающие погоды… Тот же Брехт, что все понял и описал еще ДО ТОГО. Все, что произошло потом, легко вычитать в "Добром человеке из Сезуана", в "Что тот солдат — что этот", в "Легенде о Хорсте Весселе". Но Брехт — сторонний наблюдатель, он все видел, но видел не изнутри, сам он не пережил ни очарования, ни разочарования нацизма. Куда интереснее свидетельство Генриха Бёлля, предъявляющего нацизму свой личный счет: он верил, и он был обманут.

Нет, это не привычные отговорки "наивных" граждан, что обманули-де их ловкие пропагандисты. Бёлль делает шаг, на какой в немецкой культуре решаются немногие и по сей день: Нас обманули, потому что мы хотели быть обманутыми. Хотели верить в возможность выиграть войну "на энтузиазме", в свое "правильное" происхождение, в "народное единство" на фоне всеобщего стукачества… Это было причиной, остальное — следствия, которые Бёлль не рассматривает, разве что упоминает вкратце. В частности, лично я очень ему благодарна за то, что ничуть не одержим он евреями…

Трагедия произошла в тот момент, когда человек во имя Грёзы сознательно предпочел правде ложь… Грёза оказалась соблазном, и потому Бёлль к ней безжалостен. В романе "Биллиард в половине десятого" она прямо противопоставляется ценности человеческой жизни: из идейных соображений предает Отто Фёммель родного брата, мать Марианны накидывает ей, малышке, на шею петлю; американский офицер из уважения к культурному наследию извиняется перед старым немецким архитектором за уничтоженную бомбами церковь 12-го века, не подозревая, что в той бомбежке погибла невестка старика, которую он любил как родную дочь, оставив ему двух сироток-внучат.

Положительные герои романа либо сознательно отвергают Грёзу, взрывая (или отказываясь восстанавливать) аббатство, воплощающее продолжение культурной традиции народа (три поколения Фёммелей), либо изначально непричастны к ней (семейство Шрелла, мальчик Гуго).

Позицию Бёлля я понимаю и даже эмоционально очень ему сочувствую, сознавая, с какой болью и кровью отрывал он от себя Грёзу, с которой родился и вырос, но… результаты одобрить все-таки не могу.

Целые поколения немцев с подачи (невольной!) Бёлля и его единомышленников демонстративно выражают презрение к собственной культуре, конвертируя это презрение в… новую Грёзу, как минимум, не менее иллюзорную. Теперь они себя уважают за… образцово-показательное покаяние.

Их уже снова обманывают, потому что они хотят быть обманутыми. Хотят верить в возможность мира без войн, в "вину белого человека", в светлое будущее мультикультурализма. Причем, новая эрзац-Грёза не только не лучше, а как бы еще не хуже прежней. Хуже для самих немцев, ибо обесценивает и отвергает великий труд самосовершенствования, равнения на лучших, на порядочных и умелых, чем издавна славилась Германия.

Хуже и для нас, евреев, ибо традиционная юдофобия оказывается той самой соломкой, которую подстилают в месте (в)падения в зависимость от уверенно самоутверждающейся культуры пришельцев-мусульман. Если вчера они обвиняли евреев в "расовой чуждости", то сегодня — в "чуждом расизме" — тех же щей да пожиже влей… 

Итак, немецкий опыт, по-моему, трудно считать удачным, что далеко не всегда заметно тем, кто "не в теме". Тем, кто либо вполне удовлетворяется красивыми словами и увлечением клейзмерами, либо, как Тувия Тененбом, ищет признаки "покаяния" там, где их быть не может, да и не должно, например, упрекает немцев, поселившихся после войны в Дахау ради дешевизны жилья. Как, в самом деле, можно жить рядом с таким местом?..

О Господи! Мне бы ваши заботы, господин учитель…  Вы же на посттоталитарной территории не жили никогда. Вы двадцать лет не ждали квартиру в Бутове, не заливало ваш квартал пульпой из размытого Бабьего Яра, не сплавлялись на байдарках по северным рекам, по которым каждую весну кости плывут, и даже на круизном лайнере не катались по каналу "Москва-Волга".

По точному определению Ю. Кима:

В любом из здешних мест,
Куда ни обернешься —
Ставь свечу и крест,
И ты не ошибешься.

Генрих Бёлль это про Германию понимал, понимали (без всякого удовольствия) его читатели в Германии. Зато читателям в России как-то даже в голову не приходило, что это и про них. Что каждый из нас вполне мог бы, подобно герою "Глазами клоуна", припомнить прошлое своих заботливых родственников и милых соседей — примерно с теми же результатами. Величайшая заслуга Солженицына (вот ведь — в нужное время в нужном месте!), что в этот факт, как кутенка в лужу, носом ткнул нас "Архипелаг".

Солженицын, кстати, не сразу понял, что натворил, а поняв, кинулся, совершенно по немецкому сценарию, оправдываться и переводить стрелки: Да, конечно, мы это сделали, но… ведь по сути-то, на глубине нашей широкой души, нам это чуждо. Не от нас это происходит, нам навязали, нас соблазнили…

Подозреваю (хотя проверить, конечно, не могу), что не в последнюю очередь именно этот перепуг вдохновил его на "200 лет вместе". Страх не перед репрессиями, которых вне России ожидать, вроде, неоткуда, но перед травмой, нанесенной подрывом Грёзы собственной психике и психике потенциальных читателей. …Впрочем, оправдания, судя по реакции патриотических личностей, не помогли.

Призыв ко "всенародному покаянию", ни в одном народе отклика пока что не встречал, если, конечно, не принимать за исторический факт сюжет библейской Книги пророка Ионы. Не соглашаются на него и литовцы, воспринимающие поступок Ванагайте как покушение на их "образ себя", да еще, по крестьянской привычке (а народ они по психологии своей именно крестьянский), не одобряют вынесение сора из избы…

Так, может, вообще не стоит подставлять людям "прямое зеркало"? Ничего кроме вреда не приносят попытки, навязать им правду, которую они воспринимают как опасность для своей Грёзы?

…Вот тут-то, сдается мне, и зарыто то самое четвероногое…

Немного есть на свете народов, расправляющихся с собственной историей так круто как еврейский ТАНАХ, регистрируя не только моменты, которые авторы считали нормой, а люди современной западной культуры — патологией (типа жертвоприношения Исаака), но и множество явлений, что и тогда считались отрицательными: продажа Иосифа в Египет, пляски вокруг золотого тельца, трусость Барака перед войной с Сисарой, историю Давида и Бат-Шевы (Вирсавии), социальную несправедливость и т.д., и т. п. Причиной потери Страны и Храма мудрецы Талмуда единодушно сочли "напрасную ненависть" в народе.

Национальную Грёзу это не задевает, поскольку она вкратце формулируется: "Мы — избранные", что в переводе означает вовсе не "Мы — хорошие" или "Требуем привилегий", но: "Наше существование как народа имеет смысл".

Есть у нас в истории, чем гордиться, есть — чего стыдиться… ну, в общем, как у всех. Но ни то, ни другое не является основанием для оправдания или осуждения нашего существования как такового, ибо в первом оно не нуждается, а второго не объясняет.

Мы принимаем себя такими как есть, т.е. грешными. И как данность принимаем тот факт, что за грехи и ошибки надо платить катастрофами и невзгодами. В каждом несчастье приучены мы искать прежде всего свою вину и только потом уже чужую. Не потому, что мы всех виноватее, а потому что за чужие грехи чужим и расплачиваться, нам до них дела нет.

Современные ассимилированные евреи от этой традиции в значительной мере отошли, не случайно их так возмущает призыв религиозных собратьев, разобраться со своей долей ответственности за Холокост. Нет, не в смысле согласия с лживыми наветами юдофобов, но в смысле обнаружения наших ошибок и иллюзий, извлечения опыта на будущее.

Их Грёза, любимый "образ себя" есть очень модный в наше время статус "жертвы", дающий право на моральное превосходство. То, что за последние два тысячелетия мы действительно чаще других оказывались в этом статусе, есть факт, но можно ли считать его ОПРАВДАНИЕМ нашего существования? Да и нуждается ли оно в оправдании? С какого перепугу должны мы свои права доказывать авторством Библии или открытием теории относительности, если не сомневается никто в правах племени Мумбо-юмбо, что и читать-то не умеет?

Увы, прогрессивные "мудрецы" по умолчанию переняли мнение юдофобов, будто существование наше не разумеется само собой, но нуждается в обоснованиях, оправданиях, особых предназначениях и общечеловеческих миссиях. Какой же я еврей, если нет у меня как профессиональной жертвы морального права, открывать заблудшему человечеству путь к всеобщему братству? В чем тогда смысл еврейского моего бытия?

…А ведь моральное превосходство "жертвы" есть точно такая же иллюзия как "невинность" литовцев. Пускай за ней в данном случае скрывается не массовое убийство чужих, но чем дальше — тем явственнее проступает предательство своих: Израиль не вписывается в образ "жертвы" — Израиль должен быть разрушен. Нас обманывают, потому что мы хотим быть обманутыми.

И тем не менее, история еврейского народа подтверждает: сохранение Грёзы возможно и без отторжения правды. Если только… не собственным совершенством гордиться, а просто без комплексов учиться на собственном опыте. Только так можно избежать опасности, о которой предупреждал Генрих Бёлль: в погоне за иллюзорной Грёзой проглядеть реальную пропасть. И, может быть, первым шагом на этом пути станет (не только для литовцев) отчаянное прозрение Руты Ванагайте.



   
 

А вы, друзья, как ни садитесь...
kassandra_1984

А я говорил: «Едва ли!
Это, наверно, ложь!
Где и когда вы видали,
Чтобы вверх поднимался дождь?»
      Б. Брехт

Лучше поздно, чем никогда… Всего-то с десяток годов понадобилось носителям острого галльского смысла, чтобы понять: принятые методы борьбы с арабским террором результатов дают – ноль целых, хрен десятых.

Думали – вот ужо, уйдем из Алжира, тогда подружимся… Ну и ушли – Алжир пошел за ними.

Думали – возьмем их на полное содержание, обслужим, оближем, они оценят… Они стали поджигать машины.

Думали – не будем заходить в их "проблемные" районы, пусть уж там варятся в собственном соку… Они пошли в "наши" и стали убивать.

Теперь вот психологов запускают в тюрьмы, социологи диссертации пишут о различиях между "ИГИЛ" и "Братьями-мусульманами", условно-досрочное освобождение отменяют для тех, у кого пожизненный приговор… Результаты предсказать не трудно.

Не на этих ли самых граблях за пару десятилетий до того оттоптались прекраснодушные социалистические основатели Израиля?

Оно конечно, славной нации – флагману европейского Просвещения – западло признать, что хоть в чем-то походит она на каких-то там недодемократических еврейчиков. У тех-то по определению ничего просвещенно-гуманистического получиться не может, зато у нас!!!

…А на самом-то деле, братцы, не поможет ни нам, ни вам ни сдача территорий, ни уплата дани, ни психология, ни социология, ни даже продление санаторного лечения в и без того уже переполненных тюрьмах, покуда не усвоим мы простую как мычание истину: против нас ведется война. И не получится в ней никакого замирения, ибо одностороннего мира не бывает.

Я не генерал, не политик и не берусь судить, какие именно практические решения оптимальными будут в каждом конкретном случае, но все они должны исходить из однозначного понимания: мы ведем войну. А на войне можно либо победить, либо… сами понимаете.   

Что и требовалось доказать
kassandra_1984
Я-то знаю, что я не зернышко,
Но петух-то этого не знает!
  Из советского анекдота.

Ага, вот оно, появилось… Всю неделю его ждала, и вот, наконец:

Массовые протесты "Желтых жилетов" во Франции приобрели, наконец, идеологический окрас, но несколько иного оттенка — красно-коричневого. Вслед за такими лозунгами, как "Все отобрать и поделить", начали появляться призывы разобраться с евреями.

А почему не могло оно не появиться? Потому что требования доблестных борцов за права изначально были неосуществимы, ибо несовместимы. Те, что желают одновременно понизить налоги и повысить пособия, определенно не сумеют решить известной школьной задачки про бассейн с двумя трубами.

И сколько бы Макрон ни соглашался, чего бы ни обещал, и, если бы даже был он вовсе не Макроном, а честным человеком и гениальным администратором был, все равно не может сам себя за волосы из болота тащить. Социальные завоевания доблестных французских трудящихся экономику работающей сделать не дадут, отменить завоевания доблестные, опять же, не позволят — на рациональном уровне из этого тупика выхода нет. Единственный выход — переход на уровень МАГИИ, уже с успехом опробованный одним известным историческим деятелем:

"Немец, проси маляра сократить и понизить налоги!
Впрочем, с другой стороны, Для укрепленья казны
Нужно повысить налоги.

2
Хлеб наш насущный пускай дорожает на благо крестьянам.
Впрочем, с другой стороны, Низкие цены должны
Жизнь облегчить горожанам

3
Переселенцам пускай отведет он в деревне наделы.
Впрочем, с другой стороны, Юнкеры вечно должны
То сохранять, чем владели.

4
Пусть он повысит оплату несчастному пролетарьяту,
Впрочем, с другой стороны, Для укрепленья казны
Пусть он понизит оплату.

5
Мелким торговцам поможет он — пусть процветают бедняги!
Впрочем, с другой стороны, Их уничтожить должны
Крупные универмаги.

6
Немец, проси маляра тебе должность и службу устроить!
Все в государстве равны! Только — для немцев должны
Должности дешево стоить.

7
Фюреру слава, вождю, без которого нет нам оплота!
Видите, топь впереди? Фюрер, вперед нас веди,
Прямо веди нас — в болото".


(Б. Брехт "И3 «XОРАЛОВ О ГИТЛЕРЕ»"

Нынче в большой моде рассуждения о причине патологического антисемитизма Гитлера и спекуляции на тему, хватило ли награбленного у евреев на развязывание войны… Да если бы даже и не был он патологическим, если бы не оказалось у евреев за душой ни гроша — был ли у Гитлера выбор? Народу, требующему невозможного, необходимо, за неимением лучшего, срочно подкинуть виноватого в том, что дважды два все еще четыре.

Французские евреи могут сколько угодно открещиваться от "израильской агрессии", клясться, и божиться, и доказательства приводить, что не они прикарманивают пособия, на которые уходят налоги (тем паче напоминать, сколько из этих денег уплывает в бездонную глотку Аббаса и ХАМАСа). Они могут вполне искренне считать себя равноправными гражданами свободной Франции…

Но, может быть, пришло время осознать, что Франция-то таковыми их не считает, и не считала никогда? 

Опыт футурологии Iс
kassandra_1984
* * *

Каждый человек имеет право на такой
жизненный уровень, включая пищу,
одежду, жилище, медицинский уход и
необходимое социальное обслуживание,
который необходим для поддержания
здоровья и благосостояния его самого
и его семьи…

Всеобщая декларация прав человека

Вот так. Имеет право, независимо от того, что сам он сделал (или не сделал) для достижения этого самого уровня. Есть у него право — есть, значит, и чья-то обязанность, ему обеспечить. Из контекста явствует, что это — обязанность государства, которую оное признает и исполняет с радостью и удовольствием.

Да и как не порадоваться? Представляете, сколько новых рабочих мест для чиновников открывает благородная задача учета и классификации всех страждущих, заполнения соответствующих бумаг, открытия банковских счетов и регулярного перевода денег? Не дай Бог перепутать пособие по безработице с прожиточным минимумом, доплатой на жилье, отопление и очередного ребенка героической матери-одноночки. Хотя по сути-то все — одна халява для профессиональных бездельников. Для пущей важности рекомендуется еще испустить из себя "неправительственную организацию" (с финансированием из бюджета) для защиты прав подопечных и расширения их круга — чем дальше в лес, тем толще партизаны.

И подопечные это оценят вполне, неуклонно исполняя заповедь: "Плодитесь, и размножайтесь, и наполняйте землю". В отличие от работающих, размножение которых из-за кризиса семьи (см. выше) уже не восполняет естественную убыль, бездельники сразу кидают свое потомство на руки доброй нянюшке-государству, что детишек прокормит, да и родителей заодно. Естественно, у немногочисленных потомков трудящихся тоже не на затылке глаза, и растет число берущих пример не с родителей, а с тех, кому на Европе жить хорошо.

Понятно, что со временем даже при нынешней — ну, очень высокой — производительности труда, наступит момент, когда остатние работяги уже не смогут прокормить ораву потомственных тунеядцев, что отроду ничего тяжелей бутылки или шприца в руках не держали. Но коллапс, похоже, наступит раньше, чем до этого дойдет, потому что…

Завоз иностранной рабочей силы — явление не новое. Исторически оно связано с рабством — от Древнего Рима до американского Юга или немецких Ostarbeiter — но, как минимум, с конца 19 века известен и другой вариант: вербовка на временную работу с оплатой, какой дома не получить. Понятно, что "социальное государство" очень способствовало расширению этой практики, ибо разница между оплатой тяжелого, непрестижного труда и пособием, получаемым за наличие носа промеж глаз, калорий, затраченных на работу, определенно не окупает. Иностранцам пособия не светили, а подметать улицы во Франкфурте куда выгодней, чем в Стамбуле. И подметали, и зарплату получали, и даже если оставались во Франкфурте насовсем, большой беды не было… ну, то есть, не было бы, если бы…

Если бы их народившиеся к тому времени в Германии подросшие дети подхватили метлу, выпавшую с возрастом из ослабевших рук папаши, или, в случае серьезных успехов в школе, нашли способ приспособиться к культуре и традициям аборигенов, дабы одолеть путь наверх. Но государство-то германское — СОЦИАЛЬНОЕ, а нос у юных турок, между прочим, вполне промеж глаз, и глаза, опять же, не на затылке. Если всякому двуногому по факту принадлежности к виду хомо сапиенс положено пожизненное содержание и поддержание, согласитесь, нелогично отказывать ему только за то, что турком родился. Чем наши хуже ваших?

Если бы подрастающее поколение знало, что булки на елках не растут, отыскало бы пути сочетания своей традиции с культурой "почвенной нации", каждый нашел бы свой путь и свои перспективы… но в этом нет нужды. Они общаются друг с другом, смотрят турецкое телевидение, варятся в собственном соку, в неприкосновенности сохраняя свою общинность, свою культурную традицию, в которой, в частности, одобряется полигамия и многодетность… Вот так возникают современные "гетто", они же "no-go-areas".

Обеспокоенные аборигены предлагают силком заставить пришельцев учить язык, закрыть границы, всех проштрафившихся выкидывать из страны… Но никто (во всяком случае, ни одна из заметных политических фигур) не смеет покушаться на истинный корень зла: общепринятую, узаконенную халяву. Она — причина нежелания аборигенов брать метелку в руки, она же — причина возникновения "параллельных обществ", и она же заставляет Запад завозить все новых и новых гастарбайтеров, второе поколение которых уже опять бросает метлу. Государство превращается в гигантскую воронку, непрерывно засасывающую рабочих и выпускающую тунеядцев.

Итак, попытка государства, взять на себя функции общины, окончилась полным провалом. И более того — без опоры на общину оно не в состоянии делать то, что относится к его прямым обязанностям.

Правда, пока что пожары тушат, о наводнениях и извержениях вулкана предупреждают, население вовремя эвакуируют, засуху предотвращают (например, опреснением морской воды). С масштабными проектами — еще так-сяк (хотя уже и не совсем — см. ниже): государственные ракеты в Америке в космос вполне себе летают, хотя у Илона Маска все-таки лучше — частная инициатива, что ни говори. Но вот самые важные функции — те, что создают обыкновенно у граждан ощущение безопасности, уверенности в завтрашнем дне — работают из рук вон плохо.

Не клеится борьба с преступностью, потому что с распадом общины исчез социальный контроль, а как сказал Й-Л. Перец: "К каждой кровати городового не приставишь". Что же до армии…

Ну да, спецназ у них хороший, прекрасный, можно сказать, спецназ, только вот… Спецназ — это люди специальные, из тех, что на киностудии в каскадеры идут или экстремальным спортом занимаются. Да, есть такие люди, но и сами они, и все окружающие прекрасно понимают, что игра со смертью для них — внутренняя потребность, что верны они, на самом деле, только друг другу. Да, конечно, использовать это их свойство для защиты Родины — хорошо и правильно, но одним спецназом Родину все-таки не защитить. Нужны и другие — те, для кого смерть — не партнер в игре, а кошмар, одно только приближение к которому психически травмирует на всю оставшуюся жизнь. Для них война самоцелью быть не может — только крайним средством для достижения целей других. Вот тут-то и встает вопрос про овчинку и выделку, игру и свечи, обедню и Париж.

Человек, воспитанный общиной, находит ответ в вышеупомянутом боевом кличе "Наших бьют!". Представление о том, кто есть "наши", варьируется в довольно широком спектре, но если конкретный индивид в конкретном случае с конкретным определением согласен, он будет воевать — иной раз, не хуже спецназовца. Если же не согласен, то воевать не будет — именно сменой ярлыков свой/чужой развалили большевики российскую армию Первой мировой войны.

Проблема современного "массового человека" западного мира в том, что никаких "наших" у него по определению не бывает. Реагировать он способен только когда бьют его самого, что в действующей армии происходит с более высокой вероятностью, чем на гражданке, так что: "чем слушать пули свист/предпочитаю в баре твист" — выбор вполне логичный.

Сегодня в США армия — наемная, в Германии — карикатурная, в прочих европах, вроде бы, тоже скорее нет, чем да. А без солдата никакая техника победы не принесет — вспомним хотя бы приключения американцев в Ираке.

Очень интересен в этом смысле опыт Израиля — страны воюющей, представляющей собой мозаику из сообществ, весьма непохожих друг на друга. "Элита" — люди европейской ментальности — могут идти в спецназ и прочие ну очень боевые войска только если "альпинистами" уродились, в надежде реализовать свой внутренний потенциал. Неуродившиеся же, если не удается "откосить", добывая фальшивые справки, честно тянут срок "тыловыми крысами", горько оплакивая "потерянные" три года, а уж если пострелять доведется, впадают в состояние трудноизлечимого когнитивного диссонанса, ибо слыхали, что так и убить можно.

Они непоколебимо убеждены, что мир достижим хоть сегодня, вполне искренни в своем непонимании целей и намерений арабской стороны, ибо арабы — люди общины, а всем нам свойственно судить по себе. Из этой среды вербуются радетели отдачи территорий и разоблачители "зверств израильской военщины" — любимцы европейских СМИ, что, впрочем, не удивительно: рыбак рыбака видит издалека.

Зато "марокканцы", "русские", "йеминиты", "эфиопы" и другие, не доразвившиеся до продвинутого западного индивидуализма и правильно реагирующие на "наших бьют", не говоря уже о национально-религиозных поселенцах — ночном кошмаре аристократического Северного Тель-Авива — арабов понимают прекрасно и не задают себе вопроса, зачем служить в армии.

В европейских же странах, где статистически значимого количества "недоразвившихся" уже нет (среди коренного населения, среди "пришельцев" — более чем достаточно, но эти за западную цивилизацию воевать не станут, скорее против) и армии путевой быть не может. Значит, не в состоянии государство обеспечить защиту от внешнего врага.

Кроме того, последнее время постоянно возникают проблемы с масштабными проектами — инфраструктурой типа дорог и т. п., причина — в банальном недостатке средств. Помнится, во времена моей молодости существовало два неразрешимых вопроса: откуда берутся дети и куда уходят деньги. Первый ныне благополучно разрешен сексуальной революцией. Осталось разобраться со вторым.

* * *
— Неужели Печать? — спросил он с ужасом.
— Да, — сказал Роман. — Увы.
— Большая? — Очень большая, — сказал Роман.
— Ты такой еще не нюхивал, — добавил Витька.
— И круглая?
— Зверски круглая, — сказал Роман. — Никаких шансов.
А. и Б. Стругацкие

Самый главный в государстве де факто — тот, кто определяет, на что тратить налоговые поступления. Именно вокруг вопроса, кому определять, зарождались конфликты, стоившие головы сперва английскому, а потом и французскому королю. Соперниками монархов была, как нас учили, буржуазия — класс собственников, плативший налоги и справедливо полагавший, что управляться с деньгами умеет лучше венценосцев.

С этого, собственно, и начиналась современная западная демократия: сидят в парламенте представители разных групп собственников — в Англии, например, городские предприниматели и деревенские "новые дворяне". У каждой группы свои интересы, каждая тянет одеяло на себя, но денежки считать умеют и те, и другие, и прийти к компромиссу важно для обеих сторон. Так было… но стало иначе.

С введением всеобщего избирательного права в парламент попали представители тех, кто в денежных делах разбирается еще хуже короля. А поскольку, как мы уже отмечали выше, с утратой частной собственности исчезли критерии определения вклада каждого участника, среди тех, кто меньше всех получал и хуже всех разбирался, вполне закономерно возникали подозрения, что им не додали (гадит "закулиса" проклятая!). И посылали они в парламент демагогов — либо наивных идеалистов, либо циничных врунов, обещавших с неба луну и агрессивно требовавших "отнять и поделить".

Поначалу эти политики изображали из себя защитников интересов "трудящихся" в противостоянии с "паразитами"-капиталистами, но уже через пару десятилетий открыто выступили на стороне настоящих паразитов — тех, кто не работает и не собирается.

На распределение налоговых поступлений чем дальше — тем больше накладывали лапу те, кто налогов не платил. Из источника средств на масштабные проекты, внутреннюю и внешнюю безопасность налогообложение превратилось в простое перераспределение средств от тех, кто создает ценности, к тем, кто только потребляет… или вот именно перераспределяет, т.е. чиновникам.

"Социальное государство" непрерывно порождает и приглашает всякого рода нахлебников, а их количественный и "качественный" рост непрерывно создает для чиновников новые рабочие места. Налогообложение растет, усложняется, требует все более подробной регистрации, более пристального надзора, перераспределение превращается в индустрию, прием и размещение новоприбывших, их снабжение, обучение и т.п. — требует новых и новых ставок…

И остановить этот процесс невозможно, причина — все то же проклятое ОТЧУЖДЕНИЕ. Пока во главе государства стоял монарх — под страхом смертной казни требовал реальных денег на СВОИ расходы (хотя нередко использовать их толком не умел). Пришедшие ему на смену предприниматели за каждый грош СВОИХ налогов кому угодно пасть порвут. Сегодня — когда непонятно стало, что — чье, спросить с чиновника некому. И он сорвался с цепи.

В какой-то мере бюрократия и есть та самая страшная "Закулиса", что стоит за всеми проблемами и трагедиями современного мира, но с одной очень важной поправкой: Не дракон, изрыгающий пламя, не гигантский паук, опутавший всех и вся своей удушающей сетью, нет — всего лишь очень большая колония очень мелких амёб. Какие там злодейские замыслы — у амёбы и мозга-то нет, некуда замыслам поместиться, не существует никакого тайного центра, из которого исходили бы ужасные приказания: каждая амёба действует самостоятельно по программе природного инстинкта — жрет, размножается прямым делением и остановиться не может, иначе — сдохнет.

Алгоритм поведения амебы лучше всего выражен краткой репликой в бессмертном фильме "Каин XVIII": "Попасть я не попаду, потому что новобранец, а стрелять я обязан, потому что часовой". За нарушение внутрисистемной инструкции герою грозят неприятности, а будет ли достигнут некий результат во "внесистемном" мире, роли не играет. Действия человека в бюрократической системе оцениваются как правильные или ошибочные, полезные или вредные, умные или глупые только по результатам внутри нее самой. Влияние на "внешнюю" реальность не имеет значения, во внимание не принимается, находится "по ту сторону добра и зла".

Внесистемный мир для чиновника есть исключительно источник питания и пространство размножения. Любое явление, возникающее в нем, есть не более чем предлог для создания очередной комиссии. Едва ли не самым весомым фактором неразрешимости "палестинского вопроса" является комиссия ООН, опекающая третье поколение "беженцев", ибо в случае заключения мира с Израилем она в полном составе останется без зарплаты.

Но лучше всего, конечно, подходит для целей бюрократов ловля черной кошки в темной комнате с непременной опцией, что ее там и вовсе нет. Взять хотя бы вселенский шухер на предмет "глобального потепления". Нет-нет, я вовсе не исключаю, что оно в самом деле имеет место быть, не раз ведь и прежде бывало, но прежде люди как-то старались приспособиться к явлению природы — использовать положительные и нейтрализовать отрицательные последствия. Но подобных предложений от международной бюрократии мы не слышим, она предпочитает "человеческий фактор" искать или СО2 из-под машины вылавливать. Представляете, сколько измерителей и статистиков трудоустроить можно — точность их измерений и проверять-то незачем, бо сравнивать все равно не с чем. Опять же, никто толком не знает, хорошо это или плохо, когда много СО2, и потому квоты на выбросы устанавливать можно безбоязненно по системе "пол-потолок-палец", а потом еще перераспределять их во все стороны… Помню, рассказывал мне покойный дедушка, как прикалывались они студентами на одесской бирже: ходят с понтом, кто-то, конечно, спрашивает, что они предлагают, а они в ответ: "Вагон табачного дыма".

Репортажами о напряженном поиске отсутствующей черной кошки в темной комнате полны телевидение и газеты, зато о реальных опасностях — от роста преступности до возникновения "параллельных обществ" и развала системы образования — рассказывают мало и неохотно, ибо проблемы эти реальны, а чиновник реальных не умеет решать.

Что он, к примеру, может супротив окончательно распоясавшегося "бешенца" из Африки или арабских стран? Из страны выкинуть? — Своих же бюрократов из "индустрии гостеприимства" и "правозащитных" НПО куска хлеба лишишь. Оштрафовать? — Так у "бешенца" денег нет (официально нет, а что доход от наркоторговли — так еще пойди докажи!). В тюрьму отправить? — А она уже скоро лопнет. Условно навесить? — Да сколько хочешь, плевать он хотел.

Крах чиновничьего государства не заметить уже невозможно, хотя можно попытаться скрыть его причину. Например, до недавнего времени имело хождение убеждение, что национальное государство себя исчерпало, потому что нация есть неполиткорректный пережиток и вообще сплошной расизм. В качестве альтернативы предлагается государство типа империи (ЕС) или даже вовсе всемирное правительство (ООН) — очень хитрая ловушка для слонопотама, ибо там, вдали от всякого избирателя, чиновнику и вовсе нет преград: солнце в поле ловит шапкой, тень со стен стирает тряпкой — примеры приводить необходимости нет.

* * *

Итак, сегодняшний кризис — родственник Великой Неолитической Революции: отношения, в которые вступают между собой люди, осваивая новые производительные силы, взрывают их традиционные не только производственные, но главным образом — социальные отношения.

Тогда материнский род пал под натиском прибавочной стоимости, которую надо было создавать, хранить и делить. И отделились функции хранения и деления от функции создания, и в общине нового типа по-новому решались проблемы взаимопомощи и воспитания подрастающего поколения.

Сегодня патриархальная община распадается, не выдерживая напора технических инноваций. Фундаментальное различие состоит в том, что тогда требовалось, в конечном итоге, однократное (пусть, возможно, и на века растянувшееся) приспособление к изменившейся технологии — в дальнейшем, она, конечно, совершенствовалась, но постепенно, без угрозы сложившимся отношениям между людьми — а теперь приспособиться надо к изменениям постоянным и резким.

Иными словами — изобрести производственные отношения, способные амортизировать непрерывно изменяющиеся производительные силы, обеспечивая внутреннюю стабильность человеческого общества. На самом-то деле такие вещи изобрести, конечно, невозможно. Они должны образоваться сами.

(Продолжение следует)

Опыт футурологии Iв
kassandra_1984
* * *
Я гайки делаю,
а ты
для гайки
делаешь винты.

В.В. Маяковский

Во времена т.н. "натурального хозяйства", т.е. классического постнеолита, орудия производства естественно принадлежат тому, кто использует их по назначению. Что толку владеть сапожной колодкой, когда не умеешь шить сапоги? Феодалу, считавшему крестьянина своей собственностью, в голову не приходило претендовать на принадлежащую крестьянину соху — что он с ней делать будет?

Крестьянин был собственником своего поля, потому что он лично на нем и сеял, и жал, и молотил, также как собственником своих штанов, которые сам носил, не нуждаясь ни в чьей помощи, и ни с кем не делился. Ремесленник был собственником своей мастерской, из которой готовую продукцию сам же и продавал на рынке. Горшки и ухваты были собственностью жены, на которую не зарился муж.

Собственность могла быть и коллективной: семья, включая детей и временных членов — наемников или рабов (отметим, что никакого разделения функций между ними и хозяевами тогда не было — за одним столом ели и сообща использовали, принадлежащие семье орудия труда) — владела своим жилищем, деревня могла владеть, например, общим выгоном. Но в любом случае юридический владелец был либо фактическим пользователем, либо создателем того, что ему принадлежало. Не могло так быть, чтобы юридически некто был собственником, но фактически сам по себе, без постороннего участия, этой собственностью пользоваться не мог.

Это возникает, когда средства производства становятся более сложными и дорогими. Производительность ветряной или водяной мельницы явно превосходит потребности одной крестьянской семьи, также как стоимость превосходит ее возможности. И в коллективную собственность ее не возьмешь — чтоб молоть навыки требуются, сноровка, привычка, да сверх того — систематическое техобслуживание без отвлечения на другие работы.

Юридически такая собственность остается еще как бы частной, но фактически она имеет смысл лишь при условии использования несобственниками. Наступает следующая фаза разделения труда: отделение юридических владельцев — тех, кто хранит и обслуживает средства производства, от наемных работников — тех, кто в процессе труда использует их.

Возникшую при этом ситуацию мы представляли, говоря словами Кима: "…по героям Краснодона, да по матери по горьковской еще". Отрицательные паразиты-капиталисты предаются безделью и разврату, всю прибавочную стоимость под себя гребут, эксплуатируя положительных пролетариев, живущих скученно, впроголодь и не имеющих возможности завести семью. Кстати сказать, при внимательном прочтении той же "Матери" Горького картина возникает совсем другая: хватает пролетариату и на закуску, и на выпивку, и на содержание жен и детей, да и жилплощадь рабочим предоставляется по тем временам вполне комфортабельная, что и неудивительно.

На бухенвальдской пайке работяга — не потребитель, а без потребителя капиталист — не жилец. За счет специализации разделенного труда эксплуатируемые пролетарии живут богаче, чем жили прежде самостоятельными хозяевами. У них стало гораздо больше еды и одежды, квартир и машин, т.е. собственность-то очень даже имеется, но вот средств производства в частной собственности у них больше нет. Не потому, что силой отняли (как в СССР), а за полной ненадобностью — неконкурентоспособна соха против трактора и не прокормит своего владельца.

Но если работник всего лишь перестал быть собственником, то с хозяином дело еще хуже. Он сам куда-то исчез.

Давно уже не только не задействует он все свои конвейеры-машины, но и обиходить их перестал — на то у него слесарь-наладчик теперь имеется. Да и на рынок со своей продукцией не выходит — на то есть коммерческий директор. То есть, единственной (непростой и нелегкой) функцией его остается координация усилий всех размножающихся со второй космической скоростью участников производственного и распределительного процесса. Оборудование же закупает и зарплату платит он из того, что взаймы взял у банков или инвестиционных фондов.

Нынешний "капитал", который управляется банками и биржей, тоже перестал быть прежними "деньгами". Правда, он, подобно деньгам, исправно функционирует в роли универсального средства обмена: немецкая фирма через американский банк переводит в Саудовскую Аравию какие-то виртуальные цифры, по предъявлении коих в Саудии выдают палестинским рабочим некоторое количество раскрашенных бумажек в обмен на несколько часов ежедневного рытья котлована под будущую фабрику. Землекопы, в свою очередь, эти бумажки меняют на еду, одежду, квартиру и гаджеты (а также переводят домой для обмена на стрелялки и взрывчатку).

Но была ведь у денег еще одна функция, привязанная вот именно к частной собственности как таковой — обмен можно было отсрочить. Либо поднакопить на более крупное приобретение, либо завещать потомству не в виде земли и фабрики, а в более компактной форме по методу "Скупого рыцаря". А вот это сегодня уже невозможно.

Вероятно, скупому рыцарю трудно было бы поверить, что содержимое его сундука может уполовиниться без того, чтобы кто-нибудь к нему приблизился и крышку открыл, ибо не слыхал он ни разу в жизни мудреного слова "инфляция" (такое могло случиться раз в сто лет, да и то при весьма специфическом стечении обстоятельств). Он золото в подвале запрет, в землю зароет, сам сверху сядет и будет над ним чахнуть как царь Кощей. В пушкинские времена деньги можно было сохранить, превратив сундук в трон (пока не сковырнули), зато сегодня его можно превратить разве что в велосипед: сидишь, пока движешься, а остановился — свалился.

Владелец сундука на велосипеде кататься может сам — т.е. на свой страх и риск основать собственное дело, но если он не Брин и не Цукерберг, в одиночку в седле удержаться трудно. А может (как поступает большинство) пристроиться на багажнике, причем, не одного, а сразу нескольких велосипедов.

Среднестатистический индивид понесет сбережения в банк или инвестиционный фонд, и лучше — не один, чтобы "не класть все яйца в одну корзину", они же, в свою очередь, следуя той же логике, вложат их в разные проекты. Деньги перестали быть способом сохранения созданной прибавочной стоимости — сегодня они только и исключительно орудие ее постоянного приумножения, иначе — тают как снег на солнышке.

И дело не только в инфляции - излюбленном способе государственной конфискации сбережений граждан, есть причина гораздо более серьезная. Имя ей — "Инновации".

Предположим, изобрели в некоторой лаборатории генномодифицированную то ли луковичку, то ли репку, которая ни холода, ни засухи не боится, да и вредителям не по зубам. Потребитель от этого, конечно, выиграет, потому что выращивать эдакий фрукт станет дешевле. А проиграет кто? Прежде всего, конечно, семеноводческие хозяйства: на новый сорт переходить нелегко и недешево. Потом — производители химических средств защиты растений — ведь химии больше не понадобится. За ними — фермеры, поставляющие продукт на рынок — у них появятся конкуренты на землях, где прежде такое выращивать не могли. А за каждым из перечисленных еще тянется хвост поставщиков тракторов, опрыскивателей, холодильников… бабка — за дедку, дедка — за репку… И капитал буржуя, нулями многими изукрашенный, вмиг обратится в один-единственный круглый нуль.

Положительные результаты глобализации бесспорны: во всем мире стало очень много всякого потребительного и употребительного: и еды, и одежды, и гаджетов. А вот частная собственность на средства производства фактически перестала существовать, причем, прошу заметить, без всякой революции и конфискации, но… и общественной она не стала, ибо "сообщества", которым она (временно как бы) принадлежит… не являются вовсе социумами.

Служащие немецкой фирмы из вышеприведенного примера по соседству с саудовскими инвесторами не селятся и ни те, ни другие не отдают своих детей в одну школу с отпрысками палестинских землекопов. Производительные силы, соединившие их всех производственными отношениями, не познакомили их, не дали возможности выстроить отношения социальные, как бывало прежде. Не связаны они никакими моральными обязательствами, кроме честного исполнения контракта.

С тем и пришел конец соседской общине. Правда, первое время люди еще пытались устроиться привычным порядком. Тут вам и многовоспетая "пролетарская солидарность", и организация, скажем, фабрики по традиционному принципу: хозяин о рабочих заботится, и сами они поддерживают друг друга, из поколения в поколение приходят в родной коллектив. В дореволюционной России такие эксперименты проделывали некоторые купцы, в России советской так устроено было множество трудовых коллективов — не только "градообразующих предприятий" периферии, но и московских проектных институтов. Ну и, конечно, израильские киббуцы туда же до кучи. Модели пробовались самые разнообразные, но результат у всех один — полный крах.

Пролетарская солидарность вместо общины породила мощную профсоюзную бюрократию, успешно отстаивающую интересы чиновников. Киббуцы, потерявшие государственные дотации, либо распались, либо превратились в коллективного "кулака", нанимающего батраков из Таиланда и Эритреи. О советской модели к ночи лучше не вспоминать. Неконкурентоспособны — решительно, окончательно и бесповоротно. Держатся разве что сознательно отгораживающиеся от мира секты, существующие большей частью на пособия и пожертвования, т.к. обеспечить себя не могут — их образ жизни с современными производственными отношениями совместить невозможно. Общинное устроение требует постоянства, а непрерывное совершенствование производительных сил его постоянно подрывает.

Средства коммуникации, социальные сети как бы восполняют этот пробел, но… не более чем протез восполняет отсутствие ноги. Виртуальные связи полноценных отношений не создают, ибо не порождают никаких взаимных обязательств, не обеспечивают социального контроля и даже знакомство в них в некотором смысле урезанное.

К существованию в одиночку человек от природы не приспособлен. Ни психологически (эту дырку с переменным успехом пытаются заткнуть всяческие психологи, психоаналитики, психотерапевты и т.п.), ни даже чисто физически. Человеческий детеныш нуждается в длительной опеке, старик — в уходе. Инновации куда чаще, чем климатические катастрофы прошлого, грозят каждого в любой момент на какое-то время лишить средств к существованию. При родовом строе подобные проблемы решает род, в постнеолите — семья, соседская община, на худой конец — сбережения, но нынче община распалась, семья распадается, сбережения съедает инфляция, и на амбразуру бросается последний из могикан — государство.

* * *
Беда, коль пироги начнет печи сапожник,
А сапоги тачать пирожник.
И.А. Крылов

По мнению Энгельса, которое я в данном случае вполне разделяю, государство образовалось "в одном флаконе" с семьей и собственностью. Его функция — масштабные проекты, равно недоступные ни роду-племени, ни преемнице его — соседской общине. Только государству, объединяющему силой оружия множество общин, под силу организовать большой завоевательный поход (типа Чингиз-хана), возвести грандиозное оборонительное сооружение (типа китайской стены) или соорудить сложную систему орошения (типа Древнего Египта). Потребные для проекта материальные ресурсы и рабочая сила систематически изымаются из общин — так возникает налогообложение.

Тому, кто собрал под своей властью много разных общин, волей-неволей приходится налаживать мирное сосуществование между ними. С собственными нарушителями порядка община обычно справляется сама и постороннего вмешательства не любит, но серьезный межобщинный конфликт чреват кровной местью, переходящей из поколения в поколение. Задавить ее в зародыше может только инстанция, не принадлежащая ни к одной из конфликтующих сторон, но обладающая властью уличить и казнить преступника. Так возникает судебно-карательная система.

И наконец, в некоторых случаях таким проектом может оказаться помощь пострадавшим от стихийного бедствия — землетрясения, наводнения, засухи или эпидемии.

Вот — четыре основных функции государства, которые не может взять на себя община — ни родовая, ни соседская. Но в исходном моменте не помышляло государство решать задачи, а которыми община прекрасно справлялась сама.

Община не занималась, "социальным обеспечением, на которое имеет право каждый, чьи доходы… ну и т.д…" просто отношения между людьми в ней таковы, что невозможно не помочь человеку, попавшему в беду, но никто не станет нянчиться с заведомым лодырем и паразитом — социальный контроль, сами понимаете.

Община не занималась "поощрением семьи" и "воспитанием подрастающего поколения", просто в ней ну очень непрестижно было когда семья распадалась, а когда она была крепкой, да еще многодетной — все соседи завидовали. Подрастающее поколение тут же и подрастало у всех на виду, дома подражая взрослым, а на улице общаясь со сверстниками из соседских семей, принадлежащих к той же культуре и традиции.

"Патриотическим воспитанием" община тоже не занималась, просто каждому из ее членов был с детства знаком боевой клич: "Наших бьют!".

Так оно все и шло, покуда жива была община, и первое время той же закономерности подчинялись и возникающие новые профессиональные объединения. Налогообложение породило профессию чиновника, судебная система — профессию юриста, а общегосударственная религия — профессию жреца. Захватывая обширные территории, государство создавало для своих нужд удобные и безопасные пути сообщения, в результате чего появилась профессия купца, возившего товары издалека. И все они, равно как и воины, и царедворцы, натуральным хозяйством уже не жили — их обслуживали профессиональные ремесленники.

Но поначалу (пару-другую тысяч лет) все эти профессионалы вместе взятые составляли в населении ничтожный процент, а процент тех, кто под влиянием изменившегося образа жизни менял свою систему ценностей, был и вовсе микроскопическим. Большинство "спецов" строило свои социумы по образу и подобию деревенских общин, все были носителями единой (с незначительными вариациями) традиции и единого морального кодекса.

А кодекс этот — что моральный, что уголовный — состоял в значительной степени из правил, регулировавших внутреннюю конкуренцию. В уставах средневековых цехов строго нормировалось и сырье, и оборудование, и число работников каждой мастерской, и даже рабочее время. В "Шульхан Арухе" находим прямой запрет на отбивание клиентов у коллег.

Инновации резко расширяют границы дозволенной конкуренции, но это еще полбеды. Хуже, что с распадом общин за соблюдением и этих границ следить уже некому, утрачен социальный контроль, в выигрыше оказывается тот, кто на ходу подметки режет. И государство, под страхом утраты налоговых поступлений, берется наводить порядок в коммерции.

Существуют области, где следование инструкции — суровая необходимость и чиновник — незаменим. Таких областей однако не так уж много, и экономика с ее динамикой уж точно к ним не относится. Но кроме государства порядок наводить некому, а государство иначе не умеет.

Вот и громоздит оно инструкцию на инструкцию, на все случаи жизни требуя справку, что вам нужна справка. Инструкции устаревают, их дополняют, они пухнут, в результате чтобы открыть киоск по продаже газировки надо сперва изучить кипу бумаг — выше крыши скромной будки — (а что в них написано, без поллитра, сиречь адвоката, не разберешь). Либо — подкупить инспекторов, что, во-первых, не дешево, а во-вторых, оборачивается полным игнорированием самоочевидных правил безопасности (на безопасность затраты нужны, а деньги все ушли на взятки) с последствиями в виде горящих торговых центров и проваливающихся под танцующей публикой залов торжеств. В общем — как в том анекдоте из ковбойской жизни: "В тапера не стрелять — играет, как умеет".

Столь же малорезультативными оказываются старания по поддержанию семьи, воспитанию детей, уходу за стариками и инвалидами и т.п. Неизбежным побочным эффектом является демографический взрыв в среде чиновников и прочего офисного планктона. Как и почему это происходит — см. "Законы Паркинсона", но покуда государственное социальное обеспечение распространяется (хотя бы теоретически) только на тех, кому оно в самом деле необходимо (или хотя бы представляется таковым) — это еще полбеды. Настоящей катастрофой становится только т.н. "социальное государство".

У "социального государства" есть базис и надстройка. Базис — это реальные проблемы людей, которые работать хотят и в принципе способны, но не находят рабочих мест — то ли из-за кризиса, то ли из-за очередной инновации, что их специальность похоронила. Имеет хождение теория, что скоро всех людей роботами заменят и главной проблемой станет — найти занятие охреневшим от безделья жертвам всемогущей техники. Но на самом деле тут все сложнее.

Вскоре после объединения Германии довелось мне присутствовать при беседе местных с иммигрантами-курдами, и кто-то упомянул, что в бывшей ГДР нет работы. Курд расхохотался: "Это не востоке-то нет? Да там нашего брата с руками отрывают! Лодыри они, эти ваши восточные!". Оно конечно, курд-то был происхождения крестьянского, здоровый бугай с мордой семь на восемь, для него работы по обновлению обветшавшей от реального социализма инфраструктуры более чем достаточно нашлось, только вот какому-нибудь пятидесятилетнему конторщику такое занятие вряд ли по силам.

Говорят, "Зеленая Революция" в разы сократила количество занятых в сельском хозяйстве. Эту статистику знают все, но все ли учитывают, сколько рабочих мест создала она в семеноводстве, селекции, производстве техники и удобрений?.. Правда, крестьянину, которому на инженера-химика поздно переучиваться, от этого не легче.

На наших глазах исчезает профессия технического переводчика, что полжизни меня кормила. Сегодня всякий прораб на International English худо-бедно проблеет: "Вон туды — в тую дырку!", а с текстами отлично справится Гугл. Зато требуется куда больше составителей пособий и преподавателей английского. Ну, мне-то что, я-то уже на пенсии, а вот более молодым коллегам в сорок лет в управдомы уже не переквалифицироваться.

Нет, не рабочие места как таковые исчезают, исчезают определенные специальности, причем, размывается именно "середина", резко усиливая поляризацию общества. Секретарей-машинисток больше не требуется, зато требуются сисадмины и санитарки в дома престарелых, т.е. одновременно наблюдается и избыток, и недостаток рабочей силы. Тут, конечно, свою роль играет и возраст (с учетом увеличения продолжительности жизни), и социальные завоевания профсоюзов, способствующие замене людей автоматами (в Индии не спешат автоматизировать швейное производство, а в Китае — строительство, поскольку дешевле обходится ручной труд), и "демократизация" высшего образования, выбрасывающая на рынок множество дипломированных недорослей, у которых больше амбиции, чем амуниции.

В результате все пострадавшие синхронно претендуют на пособия, причем, затруднительно отличить тех, кто хочет, но не может, от тех, кто может, но не хочет. В какой-то мере помогают ограничения сроков выплаты пособий, предельное количество отказов от предлагаемых рабочих мест (хотя есть способы обходить эти барьеры), но ловушка кроется не в этом. Она кроется в надстройке, точнее в том явлении, которое мы уже упоминали выше: ОТЧУЖДЕНИИ.

Ремесленник нес свою продукцию на базар, и представлял себе, с какой денежной суммой соотносится его труд. Крестьянин собирал урожай и понимал, с каким количеством зерна соотносятся его усилия. Каждый весомо, грубо, зримо ощущал, что создал определенную прибавочную стоимость, хотя и не знал такого слова. Сегодняшний работник — будь то рабочий или фермер, предприниматель или офисный планктон — объективной взаимосвязи труда и вознаграждения НЕ ВИДИТ. То есть, связь-то существует, но… как бы — договорная.

Если по найму работает — положил ему хозяин зарплату или государство законом определило, сколько положено — столько он и получит. До заключения нового коллективного договора меньше получал, после принятия нового закона получит больше… а работа не изменилась, и делает он совершенно тоже самое и с той же степенью (не)добросовестности, что и всегда. Если самостоятельный хозяин — зависит от инноваций, от погоды на бирже, от цен на сырье, от очередного законопроекта в парламенте… Те же самые усилия прилагает, а результаты будут ох, какими различными…

И ощущает себя человек постоянно зависимым от… кого-то?.. чего-то?.., чему нет имени, и облика у него тоже нет. На почве этого самого ОТЧУЖДЕНИЯ человека от своего труда — нет, не отчуждения (отбирания) его результатов (как было издавна), но отчуждения от труда как такового, невозможности понять и представить, чем ты занят, что на самом деле произвел, на что имеешь право — как грибы растут конспирологические теории про всемогущую злую "Закулису", превращающую весь мир в своих марионеток, и в конце концов раздается знаменитый боевой клич Шарикова: "Отнять и поделить!".

Вклад каждого все равно не измерить, того, кто может, но не хочет, от того, кто хочет, но не может, не отличить — так давайте уже раздадим всем сестрам по серьгам, тем более что производим-то много, на всех хватит. Отнимать и делить должно, естественно, государство — вроде как во времена позднего совка всю провизию из России в Москву свозили вагонами, а оттуда сумками развозили — и именуется такое государство на современном политическом жаргоне "социальным".

Я лично предпочла бы назвать его "самоубийственным".

Продолжение следует