September 14th, 2013

Тоталитаризм как религия зла I


— Что такое чудо?
— А вот, например, свалился поп с колокольни, остался невредим, без единой царапины.
— Какое же это чудо? Просто случайность.
— А если еще раз свалится и опять как огурчик?
— Опять случайность.
— А если и в третий раз?
— Ну, это уже привычка.
Старый анекдот

Они любили Гитлера. Сегодня, правда, они об этом предпочитают не вспоминать, куда охотнее рассказывают, что он-то их не любил и охотно по лагерям распихивал, что, кстати, чистая правда, но… что поделаешь — любовь не всегда бывает взаимной.

Они любили Сталина. Даже больше любили, потому что, во-первых, дольше, а во-вторых, дотянуться он до них не успел. Во всякие там Голодоморы и ГУЛАГи верить не желали и громкий процесс готовы были устроить всякому, кто посмеет рассказывать о них.

Они любили председателя Мао, Манделу, Арафата… Так не пора ли, товарищи, перестать удивляться и наконец признать, что это не чудо, а уже привычка? Западные мастера культуры, инженеры человеческих душ, столпы прогрессивного общественного мнения ко всякой тоталитарной идеологии устремляются, как бабочки на огонь. Моральные оценки этого факта я уже встречала во множестве и даже давала сама. Вероятно, настало время попробовать разобраться с причинами.

Прежде всего, хватит уже видеть в интеллигенции великого кормчего и воспитателя несознательного населения. Ничего она не сочиняет из головы (хотя самой ей, местами и временами, очень даже лестно воображать такое), но проясняет, выражает и формулирует то, что в данный момент происходит в народе, это — ее функция, ее работа. Не потому народ в Германии за Гитлера проголосовал, что какой-нибудь Мартин Хайдеггер поддержал нацистов, а потому Хайдеггер их поддержал, что отвечали они на тот момент каким-то глубинным народным чаяниям. Причем, чем интеллектуал талантливее, тем точнее угадывает и выражает их.

Ни одна тоталитарная идеология не выдерживает известной энгельсовской проверки практикой: производительность труда при капитализме бесспорно выше, чем при социализме, ликвидация евреев ничуть не затормозила заката Европы, а неблагодарные китайцы, избавившись от председателя Мао, перестали с голоду помирать, и все это не в углу происходило, и, тем не менее, прогрессивная общественность не прекращает танцы на граблях. Есть, значит, в этом мировоззрении какой-то витамин, которого остро недостает организму современной западной культуры. Этот самый витамин по точному смыслу термина следовало бы назвать «религией», но с поправкой на то, что слово это в современном западном обществе употребляется в совершенно другом значении.

Среди закладок на моем компьютере есть немецкий сайт с английским названием Politically Incorrect, отдающий, тем не менее, дань политкорректности, именуя себя «критиками ислама», тогда как на самом деле они являются его противниками. Не то чтобы я так-таки во всем с ними была согласна, но у них можно вычитать много интересного. В частности, они не ошибаются, когда констатируют, что ислам в привычном для них смысле религией не является, поскольку кроме мировоззрения, обрядности и мистических переживаний регулирует общественную, семейную и политическую жизнь своих адептов, создавая в Германии «параллельное общество», противостоящее местной культуре и системе ценностей.

Но беда-то вся в том, что это — вовсе не исключительное свойство ислама, это свойственно любой живой религии, т.е. по этому параметру ислам как раз является нормой, а то, что представляется естественным авторам и читателям сайта, есть отклонение от нее. Достаточно вспомнить, что слово «религия» в переводе с латинского означает «связывание». По мнению христиан древнего Рима имелась в виду связь человека с Богом, но, поскольку Бог есть дух, проверить это трудно, зато очень легко проверить и продемонстрировать роль религии как канала связи между человеком и обществом, человеком и реальностью, человеком и ближним его.

В данной работе мы попытаемся объяснить, что:


  1. Религия является несущим каркасом любого общественного сознания

  2. Ее упадок — всегда верный признак (но никогда не причина!) разрушения соответствующего сообщества.

  3. Тоталитаризм как идеология есть безнадежная попытка создания эрзац-религии.

  4. Захватив государственную власть, он не в силах устранить причину распада и усугубляет проблему, которую пытается решать.

Collapse )

Продолжение следует

Тоталитаризм как религия зла II

О безбожной религии

Бог для сердца отрада,
Человечья в нем стать.
Только дьяволов надо
От богов отличать.
Н. Коржавин

Невозможно не заметить, что упадок общества идет рука об руку с упадком религии, но заметить — еще не значит сообразить, за какую ниточку дергать, чтоб такой клубок размотать. Первое, что приходит в голову — через возвращение к традиции вернуться в здоровое прошлое. Такова рекомендация, например, Жоржа Бернаноса, Гилберта Кийта Честертона или Александра Солженицына. Но увы, традиционная религиозная элита занята большей частью либо распродажей символики под современные тренды-бренды, либо возведением китайской стены вокруг развалин былого великолепия.

В истории не бывает пути назад. Распавшуюся общину не воротить, а создавать надо новую, соответствующую экономической ситуации, такую, чтобы современный человек в ней дома себя почувствовал, не в историческом музее. Чтоб были в ней и ритуалы (но с понятной символикой!), и запреты (но не мешающие зарабатывать на жизнь!), и иерархия (но не чиновничья, а с реальным авторитетом). А уж заимствовать ли для этого теологию чужую, как римское христианство, собиравшее на общую молитву люмпена, раба и варвара, или развивать и совершенствовать собственную, как талмудический иудаизм, выстроивший на переломе «не нашей» и «нашей» эры новое «жизненное пространство» для растерянных и разметанных евреев — это по обстановке. Но те, кто это понимает, увы, не слишком типичны для современной религиозной среды. Ну, рав Кук, ну покойный любавичский ребе, у христиан, конечно же, Мень… притом, что даже эти, безусловно, незаурядные личности погоды не делают… пока что во всяком случае.

И видя, что с таким духовенством каши не сваришь, да к тому же в мире мегаполиса и глобализации, где сталкиваются и перемешиваются выходцы из самых разных культур, традиционная религия возбуждает скорее вражду, чем дружбу, большая часть интеллектуалов со всем пылом кинулась искать религию новую. Не случайно среди русских народников 19-го и немецких террористов 20-го века непропорционально много выходцев из семей священнослужителей, людей, чьи высокие моральные качества не могли отрицать даже враги. В сборнике «Вехи» 1907 года издания читаем, что самоотверженные ревнители прогресса впадают в самое настоящее идолопоклонство перед политикой, об этом открытым текстом писали и говорили всяческие “богоискатели” и “богостроители“, (см. в частности, известный роман Горького “Мать”). А уж пресловутая ленинская «партия нового типа» определенно больше на секту смахивает, чем на политическую организацию.

Присоединяясь к общине, созданной вокруг любой, даже самой вздорной или вредной идеи, человек для себя лично разрывает порочный круг одиночества, и безнадежности, обретает смысл жизни и путь к реальности. Причем, счастье свое он приписывает не факту обретения сообщества, но идее, вокруг которой оно создалось, признавая ее отныне единоспасающей для всех времен и народов. Естественно, он вполне бескорыстно и самоотверженно готов любой ценой навязывать эту идею глупому человечеству, не понимающему своего счастья.






Эти люди начали убеждать толпу, что любой из ее членов мог бы стать этаким величественным, всемирно значимым ходячим воплощением чего-то идеального, если только он присоединится к движению. Тогда ему больше не надо быть на деле верным, или щедрым, или храбрым — он автоматически стал бы воплощением Верности, Щедрости, Храбрости. (“Истоки тоталитаризма“).





Все адепты новых религий в истории, если помните, именно так и поступали, но замысел их удавался далеко не всегда и результаты были различны.

В обществе, где жива община, новая религия вызывает поначалу активное отторжение, но если повезет, образует некоторый симбиоз со старой (в России это называли, помнится, «двоеверием»), иногда может и положительно повлиять на внешнюю политику, культурные связи (как было с исламом на покоренных землях или с христианством, где оно насаждалось правительствами). А вот обществу распадающемуся, утратившему общинную структуру, можно легко и без боли навязывать сверху любую религию или не навязывать никакой, все равно никто ее всерьез не воспримет. Римляне дружно кадили перед статуей очередного императора, совершенно не реагировали на его ликвидацию, дружно шли кадить следующему и презирали первохристиан за глупые суеверия, побуждавшие голову класть за отказ поклоняться идолам — да ты хоть лоб разбей, идол — он бревно, бревном и останется, так стоит ли из-за таких мелочей?..

Но оказалось — таки да, стоило. Не из-за идолов дурных, а ради того, чтобы заново открыть опыт нелицемерного поклонения, без которого нет и не может быть социальной жизни. Христианство спасло Рим именно потому, что структурировало общество заново, но не за день, а за века, и не сверху, а снизу.

Христианский опыт стоит рассмотреть повнимательней не только потому, что Россия и Германия — страны христианской традиции, т.е. по ее образу и подобию выстроена структура обеих наиболее успешных тоталитарных идеологий, но и потому что римское общество времен возникновения новой религии по многим параметрам весьма напоминало современное наше.

Началось все с того, что ограбили провинции, рабов в латифундии нагнали, относились к ним как к расходному материалу, эксплуатировали до полного исчерпания, т.е. смерти, что обернулось неслыханной по тем временам экономической эффективностью и, как результат, подрывом материальной базы общины свободных крестьян… тот самый процесс, который отчаянно и безуспешно пытались остановить братья Гракхи.

Разоренные крестьяне бегут в города. Нет, работой их не умаривают, скорее наоборот, и даже, через некоторое время, хлебом и зрелищами задаром обеспечивать начинают, но тем более не в силах они конкурировать с рабами, вынужденными когтями и зубами бороться за выживание. В традиционной общине дети — опора родителей в старости и источник силы — будь то производительной или военной — для коллектива, так что создается режим наибольшего благоприятствования для их рождения и воспитания. В атомизированном мегаполисе эта непомерная нагрузка падает на парную семью, которая при общей нестабильности и сама уже становится непрочной. Так возникает бессмертный лозунг: Make love, not babies. Народ размножаться перестает, начинается прогрессирующее вымирание.

Одна из важных функций религии — обозначение границы, отделяющей своего от чужого. Это необходимо, чтобы сохранить численную обозримость, контакты, переходящие из поколения в поколение, и культурную среду, общность представлений, что такое хорошо, и что такое плохо, без которой, как без общего языка, невозможно элементарное взаимопонимание. В принципе, ни один язык другого не хуже, но немного толку будет от диалога, когда один на иврите спрашивает, а другой отвечает на суахили.

В анонимном же мегаполисе религия из средства сплочения превращается, повторим, в дополнительный источник раздора, вместо любви к своим, которых нет, возбуждая ненависть к посторонним, не от хорошей жизни вынужденным тесниться с тобой на одном пятачке. Именно эта реальность, а отнюдь не “шибко вумная” критика всяческих емельянов ярославских приводит к массовому отпадению от религии, ставшей ненужной и даже вредной там, где царит полный мультикультурализм, сиречь распад коммуникации и одичание всех и каждого, а население подразделяется на три основных группировки:

1) Рабы, для которых карьера, т.е. превращение себя в необходимых, есть единственный способ выживания, чтоб не пустили в расход. Они идут по трупам и со временем захватывают все престижные места. Естественный результат — зашкаливающая коррупция и разложение высших эшелонов власти. Так было в Риме, так было в России, где делали карьеру сыновья раскулаченных, в Германии этого не было, так что госаппарат функционировал исправнее. Но в Западной Европе в целом проблема уже возникла в зародыше с появлением массы т.н. «лиц без гражданства».

2) Шалеющие от безделья хлебозрелищники, которым все пофиг, кроме добывания выпивки (вариант — дозы). И посему с рабами конкурировать не пытаются, хотя очень на них в обиде.

3) Варвары. Вот с этими стоит разобраться подробнее.

Завоз их начинается с зарождением государства. Это не рабы, они имеют права, но не само собой разумеющиеся, по праву рождения, как коренные жители, а договорные. Обычно поначалу это — наемная дружина царя, на которую он может полагаться, в отличие от воинов-общинников, которые верны, прежде всего, не ему, а своему клану (вспомним хоть Урию-Хеттянина в войске Давида). Гвардию французского короля составляли шотландцы, а в Ватикане швейцарцы служат и по сей день. Со временем круг профессий расширяется, например, Петр Первый завозит ремесленников и военспецов из Голландии, Екатерина Вторая в Новороссию приглашает немцев-крестьян (русским освоение степей затрудняет крепостное право), а евреев-финансистов нанимает вообще вся Европа (у евреев, впрочем, положение сложнее из-за дополнительной функции “козла отпущения”). Долгие века они были немногочисленны, жили обособленно и проблемы не представляли.

С распадом общин коренных жителей ситуация резко меняется: часть варваров ассимилируется (как попытались евреи, правда, неудачно), а часть — становится господами. Сперва во дворе, потом в квартале, в городе, в государстве… А почему? А потому что у них-то община цела. Она их уберегает от одичания и вымирания, а прежние хозяева им — чужие, моральные обязательства в отношениях с ними, конечно, существуют, но… далеко не такие строгие как в отношении своих. У них и семья функционирует, они рожают и воспитывают детей, а главное — личным примером вдохновляют сородичей, и начинается нашествие варваров — мирное или военное, смотря по обстоятельствам — но, в общем, как ни прискорбно — оправданное, ибо свято место пусто не бывает.

Collapse )Collapse )

Тоталитаризм как религия зла III

Перманентная революция

Анархия началась с того, что глуповцы собрались

вокруг колокольни и сбросили с раската двух граждан:

Степку да Ивашку. <…> и <…> последовали к реке.

Тут утопили еще двух граждан: Порфишку да другого

Ивашку, и, ничего не доспев, разошлись по домам. <…>

Опять шарахнулись глуповцы к колокольне, сбросили

с раската Тимошку да третьего Ивашку, <…> потом

шарахнулись к реке и там утопили Прошку да четвертого

Ивашку.

                 М.Е. Салтыков-Щедрин

          

Тоталитарная квазирелигия возникла в постхристианском пространстве, неудивительно, что избрана была жертва, для этого пространства традиционная: Гитлер с еврея начал, Сталин к нему, в конце концов, пришел. А поскольку на жертву всегда и везде возлагается ответственность за существование в мире зла, легко понять смысл "окончательного решения еврейского вопроса".

По христианским представлениям «окончательное решение» планировалось не раньше конца света, а непосредственное исполнение должен был обеспечить не кто иной как вернувшийся Христос, причем, не уничтожением, но переубеждением, обращением в сторонников из врагов. Новое небо и новая земля, а с ними, естественно, и новый человек будут результатом воздействия сверхъестественных сил. Но пока земля еще вертится, периодические погромы обеспечивают сплочение общины, потрясенной экономическим кризисом или эпидемией чумы.

Тоталитарный фюрер считает себя (а еще больше его считают его последователи) достаточно облеченным сверхъестественной властью, чтобы справиться без посторонней помощи, он вполне искренне верит, что под его мудрым руководством человечество прям-щас перейдет от предыстории к истории, ликвидирует зло и смерть, поскольку точно знает, какая жертва угодна «законам природы» или «историческому процессу». Нацисты убеждены были твердо, что с ликвидацией евреев исчезнет – кроме всего прочего – и капиталистическая эксплуатация, а коммунисты – не менее непоколебимо уверены, что с ликвидацией буржуазии и национальная рознь сама собою рассосется.

Не случайно заметил мудрый христианин С. Аверинцев, что «окончательное решение еврейского вопроса» – абсурд, ибо свыше сил человеческих. Классическое жертвоприношение "вопрос" всегда решает временно, в отличие от тоталитарного, которое, претендуя на "окончательность"… не решает вообще.

Жертвоприношение в общине, даже самой каннибальской, процесс не то чтобы конечный, а… дискретный. Снялось накопившееся напряжение, восстановлены отношения между людьми, структуры укрепились – все! До следующего раза жить можно. Жертвоприношение в обществе массы – процесс непрерывный. Подобно перерезанной пополам лошади барона Мюнхгаузена, которая пьет, но напиться не может, ибо все выпитое выливается с другой стороны, тоталитарное общество убивает, но примириться не может, ибо сплочение против жертвы как вода в песок уходит в зазоры бесструктурности, «одиночества в толпе». Невозможно укрепить отношения между людьми, которых в массе попросту нет.

Раз начав резню, тоталитарное общество уже не может ее остановить, как баронская лошадь не может отойти от колодца. Исчерпав запас жертв, предусмотренный «революционной теорией», но так ничего и не доспев, фюрер попросту вынужден эту теорию так перетолковать, чтобы отыскать новую группу обреченных (ведь, как мы уже убедились выше, совсем невинных в обществе нет). От самого безжалостного военного преступления, от самой свирепой нетоталитарной диктатуры тоталитаризм всегда можно отличить по одному безошибочному признаку: по мере ослабления сопротивления репрессии нарастают, а не наоборот. Достаточно проследить за развертыванием антисемитских мероприятий в Германии по мере укрепления власти нацистов. Для какого-нибудь Пиночета расправа с политическими противниками есть СРЕДСТВО для захвата власти, для Ататюрка резня армян есть СРЕДСТВО для удержания территории. А для Сталина или Гитлера массовое убийство есть ЦЕЛЬ – единственный модус вивенди представляемого ими общества. Не важно, кого, не важно, как, не важно, за что, но убивать оно должно непрерывно.

Collapse )

Тоталитаризм как религия зла IV

Ведь тоталитарное движение отнюдь не довольствуется, подобно обычным диктатурам, назначением своих людей на ключевые посты в государстве, но создает (или сохраняет, если прежде были) свои структуры… параллельные государственным – что такое партком, советскому человеку объяснять не требуется. Таким образом, не знаю, насколько осознанно, воспроизводятся отношения, существовавшие традиционно в Европе между духовной и светской властью – от сотрудничества до соперничества включительно, что управлению никогда не пользу не шло. Но и это бы еще полбеды.

Тоталитарные движения назвали «тайными обществами, учрежденными среди бела дня» <…>.ориентированные на Москву коммунистические партии <…> обнаруживают любопытную тенденцию к предпочтению конспирации даже там, где возможна полная легальность. ("Истоки тоталитаризма").

Описывая этот феномен, не забывая подчеркнуть, что Возможно, наиболее поразительное сходство тайных обществ и тоталитарных движений заключается в той роли, какую в них играет ритуал – Ханна Арендт не замечает, кто кого копирует. Тайные общества – хоть те же масоны – извечно строились по образу и подобию массовых РЕЛИГИОЗНЫХ организаций. Тоталитарное движение не масонов имитирует, но церковь, доктрины которой известны всем, оставаясь в то же время непостижимыми. Иное дело, что церковь всегда умела отдавать кесарю кесарево и не пыталась на основании догмата троичности мирские дела решать. Тоталитарные же движения миф от реальности принципиально отличать не умеют.

<…>Житель гитлеровского Третьего рейха не только жил под одновременными и часто противоречивыми распоряжениями различных властей, таких, как гражданские службы, партия, СА и СС, но он никогда не мог с уверенностью знать и ему никогда не сообщалось, чьи приказы надо выполнять в первую очередь. Он должен был развить в себе своего рода шестое чувство, которое в каждый конкретный момент давало бы ему знать, кому подчиняться, а на кого не обращать внимания. <…> В большинстве своем такие приказы были «преднамеренно туманными и отдавались в расчете на то, что их исполнитель разгадает намерение приказывающего и будет действовать согласно этому намерению»; ибо партийная элита должна была не только подчиняться приказам фюрера (это было так или иначе обязательно для всех существующих организаций), но и «исполнять волю руководства». <…> элита партии, прошедшая специальную идеологическую обработку, научилась понимать, что некоторые «намеки означали больше, чем их чисто словесное выражение». ("Истоки тоталитаризма").

По мнению Виктора Суворова причиной катастрофы 41-го была неоконченная перегруппировка готовящихся к наступлению советских войск, Марк Солонин более важной причиной считает нежелание солдат воевать за красных комиссаров, чекистов и коллективизаторщиков. Не отрицая важности того и другого, рискну добавить еще одну не менее весомую причину: приказы сверху были, как обычно, противоречивыми и туманными, на местах неясно было, кто и за что отвечает и кто намечен в следующую партию врагов народа, так что начальники попросту кинулись спасать себя и свои семьи, а народ – что на гражданке, что в армии – принялся спасаться, кто и как может.

Несомненной заслугой Сталина, без которой не видать бы России победы, стала серия приказов не просто зверских (например, о расправе с семьями сдавшихся в плен солдат), но, прежде всего, ЯСНЫХ, без намеков и экивоков. Столь же однозначной стала и пропаганда – с упором не на светлое будущее, но на славное прошлое, с легализацией церкви, при всей сервильности, «конкурирующей фирмы» именно в области религии – родной области тоталитаризма. Он временно повел себя как простой диктатор, без всяких тоталитарных заморочек, и оттого когда возгорелась война, ее реальные ужасы, реальная опасность и угроза реальной смерти были благом по сравнению с бесчеловечным владычеством выдумки и несли облегчение, потому что ограничивали колдовскую силу мертвой буквы. <…> все решительно, в тылу и на фронте, вздохнули свободнее, всею грудью, и упоенно, с чувством истинного счастья бросились в горнило грозной борьбы, смертельной и спасительной.Доктор Живаго»). Война, задуманная как окончательный триумф большевистского тоталитаризма, стала началом его конца.

Тоталитарная идеология имеет неотразимую психологическую власть над человеком массы, но систематически пасует при любом столкновении с реальностью, поскольку не в силах физически ее уничтожить. Задача тоталитарной полиции состоит не в раскрытии преступления, а в том, чтобы быть наготове, когда правительство решает арестовать определенную категорию населения ("Истоки тоталитаризма"), т. е. ловить и давить только воображаемых врагов. Особенно наглядно бессилие ее проявляется в столкновении с реальной общностью людей, какой сама она создать не способна.

Свидетельствует Солженицын:

Абдул не ходил в школу – весь Кок-Терек   и вся школа знала, почему. <…> Все знали, все помнили об этом, на переменах только об этом разговаривали – и все потупили глаза. Ни партийная, ни комсомольская организация школы, ни завучи, ни директор, ни РайОНО – никто не пошел спасать Худаева, никто даже не приблизился к его осажденному дому в гудевшем, как улей, чеченском краю. Да если б только они! – но перед дыханием кровной мести также трусливо замерли до сих пор такие грозные для нас и райком партии, и райисполком, и МВД с комендатурой и милицией за своими глинобитными стенами. Дохнул варварский дикий старинный закон – и сразу оказалось, что никакой советской власти в Кок-Тереке нет. <…>Так выяснилось для чечен и для всех нас – что есть сила на земле и что мираж.

Еще интереснее история про «Женский бунт на улице Роз». Тут и общины-то даже не было, просто «действие скопом» кучки отчаявшихся женщин – и то уже нацистов заставило отступить. Так происходит всякий раз, когда обманное, иллюзорное «мы» тоталитаризма сталкивается с живым, настоящим «мы», будь оно родовое, как у чеченцев, национальное, как у народов Балтии, или религиозное, как у русских сектантов.

Тоталитаризм есть претензия на тотальную, т.е. абсолютную власть над жизнью и смертью всех и каждого, но дьявол – отец лжи. Только над смертью дает он власть, жизнь ему не подвластна – ни жизнь общины, ни общества, ни даже отдельного человека. В сорок первом была у Гитлера реальная возможность и украинцев, и народы Балтии, и миллионы русских в союзники заполучить и таким образом выиграть войну. Все, что для этого было нужно – властью над жизнью поделиться со всеми этими народами, т.е. дать им, хотя бы отчасти, обустроиться, как захочется самим. И не надо, не надо мне рассказывать, что могли они, мол, в конечном итоге, против немцев оружие поднять – всякий, кто хоть сколько-нибудь с обстановкою был знаком, понимал прекрасно, что поднимут они его, ежели что, прежде всего, друг против друга.

Именно это настоятельно советовали Гитлеру его генералы, но совету их последовать он не мог. Не мог он украинцам каким-то возможность дать, самим решать, как отношения друг с другом налаживать, поскольку и немцам он ее не давал. Не мог литовцам позволить, самим себе писать законы, потому что не знал заранее, не придется ли завтра жертвы среди них отбирать. Поделиться он мог только смертью, что реально в его власти была, но уж ею делился воистину щедро: смертью евреев, прежде всего (кто там стрелял-то на самом деле в Бабьем Яру?), дальше – больше (не забыли, товарищи, кто на самом деле сжигал Хатынь?). Собственное правительство украинцам не дозволено было заводить, зато белорусов убивать могли они беспрепятственно.

Весьма показательно ошибочно приписываемое Черчиллю изречение про Сталина, что де Россию принял с сохой, а оставил с атомной бомбой. Принял с сохой, т.е. с каким ни на есть, пусть экстенсивным, но работающим сельским хозяйством, с развитой легкой и пищевой и зарождающейся тяжелой промышленностью, с первыми железными дорогами, с литературой мирового уровня, с передовой психологией и лингвистикой (в физике, извините, я не спец).

Оставил с "Продовольственной программой", с импортом чешских босоножек и немецкой кислой капусты, с практически неизменной со времен империи сетью железных и шоссейных дорог, без психологии, без лингвистики, с искоренением генетики и кибернетики, с обширными зонами экологического бедствия, но… да, с атомной бомбой! Да еще в придачу множество танков, и ракет, и подводных лодок, и прочих всяких стрелялок, только вот, стрелять-то из них стало некому, бо принял он Россию с населением растущим, а оставил – с вымирающим.

Как в песне поется: "Кроме мордобития – никаких чудес!"

Collapse )