February 4th, 2015

Торгующие в храме науки


Нам тайны нераскрытые раскрыть пора,-

Лежат без пользы тайны, как в копилке.

Мы тайны эти скоро вырвем у ядра,

На волю пустим джинна из бутылки!

В. Высоцкий

Мое поколение россиян и окрестностей на науку взирало снизу вверх. Принадлежность к "научному миру" обеспечивала не только статус и доходы, (о связи этого явления с ВПК тогда мало кто задумывался), но и ощутимое расширение прав и свобод: художественные выставки и бардовские концерты в НИИ, смотрение сквозь пальцы на систематическое слушанье "лживых голосов", распространение "сам- и тамиздата" – все это создавало иллюзию принадлежности к некой новой аристократии, которой общие законы не писаны, порождало жуткий снобизм, но и… свой кодекс чести, свою систему ценностей, достойную, на мой взгляд, всяческого уважения.

Лучше всего она, по-моему, изложена Стругацкими: Маги, Люди с большой буквы, и девизом их было — «Понедельник начинается в субботу». Да, они знали кое-какие заклинания, умели превращать воду в вино, и каждый из них не затруднился бы накормить пятью хлебами тысячу человек. Но магами они были не поэтому. Это была шелуха, внешнее. Они были магами потому, что очень много знали, так много, что количество перешло у них наконец в качество, и они стали с миром в другие отношения, нежели обычные люди. Они работали в институте, который занимался прежде всего проблемами человеческого счастья и смысла человеческой жизни, но даже среди них никто точно не знал, что такое счастье и в чём именно смысл жизни. И они приняли рабочую гипотезу, что счастье в непрерывном познании неизвестного и смысл жизни в том же.

Итак, "познание неизвестного" становится культовым действом, подателем счастья и смысла жизни. В этом храме есть и свои мученики (Федор Симеонович), и раскаявшиеся грешники (Кристобаль Хозеевич), и недостойные жрецы (Выбегалло), и просто прихлебатели с волосатыми ушами, но тем ближе нарисованная картина к реальной, живой религии, каких к тому моменту не осталось уже (по крайности, в открытую) на позднесоветском пространстве. Самыми черными красками рисуется общество, еще не открывшее ее для себя ("Попытка к бегству", "Трудно быть богом") или соблазнившееся отступничеством ("Хищные вещи века"), а в утопиях про "светлое будущее" ("Страна багровых туч", "Стажеры", "Шесть спичек") все только наукой и занимаются, других в человечестве не осталось.

Разумеется, практически никто из нас (вероятно, даже сами Стругацкие) в ту пору не догадывался, что наука была для нас эрзац-религией. Не удивительно, ибо о настоящей религии мы знали слишком мало, а необходимость науки доказывали тем, что благодаря ей человечество делает ракеты и покоряет Енисей, не замечая, что лично для нас она была, прежде всего, основой социализации и нравственного кодекса. Помню, какой мощный внутренний протест вызвала у меня леммовская "Сумма технологии": как это так, без науки? Для чего же тогда и жить?

Мы не подвергали сомнению противоположность науки и религии, не задумываясь о том, что наука была на свете не всегда, что возникла она во вполне определенной культуре, не в последнюю очередь благодаря религии, на которой та была построена, а именно – христианству. Ни в какой другой исследования природы не принимали настолько всерьез, чтобы устраивать по их поводу инквизиционные процессы.

* * *

В спорах рождались истины.
И умирали Сократы.

Ф. Кривин

Библейские авторы Бога очень уважали, много о нем писали хорошего: Всемогущий, Всеведущий, Милосердный, Верный… Но если бы спросить их напрямую – кто такой Бог, вероятно, ответили бы что-нибудь вроде: "То есть, как это – кто такой? Это же ТОТ САМЫЙ, Который вывел нас из земли Египетской, из дома рабства!". Иными словами, рассказали бы о своем опыте общения с Ним, не испытывая ни малейшей потребности выяснять, какой-такой Он есть Сам по Себе.

Такая потребность могла появиться только у греков, которые первыми в истории человечества додумались субъекта от объекта отделить, изобретя тем самым "реальность", которая, как сказал один современный американец, "никуда не девается, даже если мы не верим в нее". (Притом что зачатки науки как таковой сами греки еще всерьез не принимали, это было что-то вроде охоты в Европе позднего средневековья – аристократическое времяпрепровождение благородных бездельников). Это обстоятельство в свое время сильно усложнило жизнь разработчикам христианской догматики – греческим философам, честно пытавшимся дать объективное описание Бога, но, в конце концов, признавшим, что тайна сия велика есть.

Зато уж на материальном мире оттянулись они по полной: шесть дней творения (в оригинале – хвалебный литургический гимн без претензий на точное описание происхождения вселенной), космология Птолемея и логика Аристотеля, хоть в символ веры и не вошли, стали неотъемлемой частью мировоззрения образованного христианина. На том и погорели они, что в отличие от догмата троичности ускорение свободного падения можно измерить, и никакой инквизицией не отвертеться от того, что все-таки она вертится.

Если бы не относились христиане к описанию реальности как к святыне, то Джордано Бруно не за что было бы сжигать, но… именно это отношение превратило исследование в священнодействие. Знать, как устроена солнечная система, оказалось не менее важно и почетно, чем разбираться в иерархиях ангелов, и добываемая при этом истина не просто обладала практической ценностью (если обладала вообще!), но и обеспечивала своим служителям солидный статус при дворах, в монастырях и университетах. Так родилась фундаментальная наука.

Это уж потом академии стали заводить в России и Турции, Японии и Китае, и даже Саудовская Аравия обзавелась "Центром науки и техники имени короля Абдель Азиза". Именно в науке нашли себе место многие (по мнению аборигенов – так даже слишком многие!) ассимилированные евреи. Да и в самой западной культуре наука, вроде бы, эмансипировалась. Философией ее стал, правда, не атеизм (у того жизнь вообще была короткая), но агностицизм: знаю, мол, что ничего не знаю, и вообще отстаньте от меня! Лаплас действительно не нуждался в гипотезе Бога как элементе выстроенной им модели вселенной, но… он не догадывался, как остро нуждается в ней в качестве стимула для построения такой модели.

Collapse )