March 14th, 2015

Насилие как абсолютное зло


Если путь пpоpубая отцовским мечом,
Ты соленые слезы на ус намотал,
Если в жаpком бою испытал, что почем,
Значит, нужные книги ты в детстве читал.

В. Высоцкий

Дама, качаясь на ветке,
Пикала: «Милые детки!
Солнышко чмокнуло кустик,
Птичка оправила бюстик
И, обнимая ромашку,
Кушает манную кашку…»

Саша Черный

17 лет назад я работала секретаршей в немецкой клинике кожных болезней на Мертвом Море, а когда был не сезон и работы мало, разгоняла скуку чтением всякой макулатуры, оставленной курортниками. Были там горы «Шпигелей» и «Штернов», из которых я с изумлением и не без внутреннего содрогания усвоила, что антисемитизм в довольно сильной степени свойственен немецкому мейнстриму, но больше всего запомнился мне переведенный с английского очень толстый роман из средневековой жизни под названием «Столпы земли»[i], исполненный в манере Вальтера Скотта или Александра Дюма. Очень уж интересно было сравнивать его с аналогичной литературой моего детства.

Конечно, в новом романе, согласно духу времени, дамы играли в обществе куда более активную роль, а также открыто дебатировался вопрос, откуда берутся дети, но главное отличие было все-таки в другом. У Скотта, Дюма или Майн-Рида стержнем сюжета была борьба «хороших» против «плохих», причем, хорошие шли на риск, совершали многочисленные подвиги и, конечно же, в конце концов, побеждали. В новом романе хорошие тоже победили, но… как-то странно — совсем без борьбы. Все как-то так само собой устаканивалось, без всяких с их стороны усилий.

Усилия направлялись только и исключительно на созидание: торговлю шерстью, строительство соборов и устройство ватерклозетов в монастыре. Оружием из них владел только один второразрядный герой, которого и хорошим-то признавали со скрипом, и где-то в середине романа окончательно сплавили с глаз долой в Палестину на службу к королю Иерусалимскому. Но как же, в таком случае, удавалось защищаться от плохих, которые сжигали склады шерсти, не давали строить соборы и вообще мешали жить? А никак! Один плохой от болезни помер в страшных муках, другого при попытке изнасилования случайно убили, а самого вредного казнил король за участие в каком-то заговоре, о котором хорошие, естественно, не имели понятия.

Мои ровесники из прочитанных в подростковом возрасте книг извлекали мораль Гиллеля: «Если не ты — то кто же? Если не сейчас — то когда же?«, — а следующим поколениям предлагалась издевательская сентенция Галича:



Всё наладится, образуется,
Так, что незачем зря тревожиться.
Все́ безумные образумятся,
Все́ итоги непременно подытожатся.

Были гром и град, были бедствия —
Будут тишь да гладь, благоденствие,
Ах, благоденствие!


Понятно, что такая «смена вех» в детской литературе не причина, а следствие перемен в идеологии взрослого мира, современного, ну очень левого мира западного мейнстрима. В таком мире ни читателю, ни писателю никоим образом не рекомендуется идентифицировать себя с воином, полицейским (разве что — с детективом!), даже с мальчишкой, что дерется, защищая слабого («Тимур и его команда»). Насилие становится «черной меткой», автоматически выводящей всякого, кто прибегает к нему, за круг культуры, из общества приличных людей.

Не важно, отчего, и почему, и по какому случаю — оно осуждается безусловно, как таковое. Уже пытаются энтузиасты в Германии человека в военной форме выставлять в воскресенье из церкви, в Израиле — прогонять в университете с лекции, в Америке того и гляди отберут у граждан право ношения оружия…

Но жизнеспособна ли культура, «очищенная от насилия»? Этот вопрос я, со свойственной мне бестактностью, в разных формах снова и снова задавала добросердечным носителям соответствующей идеологии, как в Германии, так и в Израиле. Ведь агрессия — неотъемлемый компонент психологии человека, и выталкивание ее из культуры вон не сделает ее несуществующей, зато неконтролируемой сделать очень даже может. Отказав сегодня в уважении полицейскому, мы, чисто технически, не сумеем завтра отказать в нем бандиту, отвергая офицера, вынуждены будем принять захватчика из каких-нибудь менее рафинированных культур. К тому же малолетний хулиган, получив отпор в собственной компании, имеет шанс зауважать ровесника, отстаивающего справедливость, и вернуться на стезю добродетели, чего в случае безнаказанности, скорее всего, не произойдет. Но увы, собеседники, вполне искренне… не понимали моих вопросов.

Их мир устроен так, что зло непременно должно само по себе рассосаться, а всякие попытки силой остановить его делают только хуже, ибо «война не решает проблем», «насилие порождает только насилие», а панацеей от всех бед является наведение «справедливости». Если же вы осмелитесь спросить, каких именно проблем не решает война, всегда ли насилие порождает насилие и как должна выглядеть вожделенная «справедливость», то быстро выяснится, что все эти сентенции — не результат обобщения какого-то практического опыта, а постулаты своеобразной (довольно-таки изуверской) религии. К примеру, подозрение, что ненасильственная победа Ганди — результат горячего стремления британцев быть побежденными, проверке фактами не подлежит по той же причине, по какой правоверному христианину не придет в голову проверять гипотезу, что Христос не воскрес.

Как всякая новоиспеченная религия, это идолопоклонство активно миссионерствует, предлагая себя в качестве пути решения различных проблем, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что озабочена она только и исключительно увеличением числа своих адептов. Вот вам пример из жизни современной России: как бы попытка ингушей с осетинами примирить.



И я уж не помню теперь — через неделю или через две — у них получился спектакль «Ромео и Джульетта». Где Ромео был ингуш, а Джульетта — осетинка. Где в финале над погибшими своими детьми ингушские старики Монтекки и осетинские старики Капулетти, пораженные чудовищными последствиями своей вражды, пожимали друг другу руки и мирились навсегда.

Подростки, дети, которые в начале проекта ненавидели друг друга, следуя примеру своих родителей, в конце проекта — расставались друзьями.

Расставаясь, они понимали, конечно, что вряд ли в скором времени встретятся. Что едва ли приедут друг к другу в гости. Что вот они вернутся домой и ничего не смогут объяснить своим отравленным враждой взрослым.

Но на них прерывалось наследование ненависти.


Collapse )