October 1st, 2020

Миф Вагнера и миф о Вагнере

«Не рой другому яму — сам в нее попадешь».
Народная пословица

Нет-нет, суждений о музыке тут не будет. Медведь, наступивший от рождения мне на ухо, был большим и белым (они, как известно, крупнее бурых), так что суждения мои ограничатся областью более или менее знакомой, а именно — мифологией. Конкретно — скандинавской, из которой Вагнер черпал сюжеты для своих опер, либретто к которым писал, как известно, сам.

Мифы — не смягчающий эвфемизм для «вранья», а настоящие, серьезные, древние мифы — они что дышло. Каждое новое поколение, повторяя и вспоминая, наполняет их каким-то своим, новым содержанием. Вот, к примеру, Голосовкер превратил греческие мифы, повествующие о преодолении хаоса и упорядочении мира олимпийскими богами, в пламенное обличение тоталитаризма.

Скандинавские мифы в интерпретации Вагнера можно, пожалуй, резюмировать строфой Н. Гумилева:

Не избегнешь ты доли кровавой
Что живым предназначила Твердь,
Но молчи: несравненное право —
Самому выбирать себе смерть.

Трагедия «Кольца нибелунгов» — трагедия рока. Герой либо поддается непреодолимому соблазну, как верховный бог Вотан и пр., либо согрешает по неведению, как Зигмунд и Зиглинда, будучи обманут, как Зигфрид, или став жертвой этого обмана, как Брунгильда. Причем, в роли рока однозначно выступает их страшный мир, мир бездомности и бесприютности, каждый из героев одинок (как, впрочем, и положено «сверхчеловеку»), роскошный дворец Валгаллы выстроен на обмане, а в прочих обителях за каждым углом подстерегает предательство и убийство. Этот мир недостоин жизни, и «Гибель богов» — его совершенно закономерное завершение, но в чем же причина всего этого безобразия?

ЗОЛОТО! Ну конечно же, именно оно — корень всех бед, именно из него изготовляется роковое кольцо, ради которого всем готовы пожертвовать нибелунги — мерзкие карлики — Альберих и Миме. Пусть нет прямого указания на их национальную принадлежность, но… sapienti sat, помните, у Маркса как сказано: «Вексель есть истинный бог еврея». Не случайно Брунгильда завершает историю, бросая роковое кольцо в Рейн, отказываясь от золота, которое ничего кроме бед не приносит ни богам, ни людям, а пробудили спящее лихо — сами знаете, кто…

Безошибочным инстинктом художника ощущал Вагнер, что мир его в смертельной опасности, что опасность эта — в распаде общества, невозможности доверять друг другу, утрате чувства дома и близких, причину он, правда, понять не мог, и потому, естественно, построил «образ врага» из того материала, что был в традиции всегда под рукой. Не будем ломиться в открытую дверь, доказывая, что «было все не так», ибо наилучшее доказательство у всех на глазах: евреев Европа изгнала и извела, но распада ее это не остановило, не остановлен он и по сей день.

Сотню лет спустя после появления «Кольца нибелунгов» вышла книга, где посредством того же мифологического сюжета ставится, по сути, та же самая проблема, но вот решается она совершенно иначе.

Общие мотивы обнаруживаются без труда. Опасная драгоценность, сулящая счастье, но приносящая только беду, которая оказывается во владении «малого народца», но соблазняет могучих и великих, необходимость ее уничтожения, игра в загадки, заново откованный сломанный меч, смертный герой божественного происхождения, заслуживший любовь женщины высшей расы, конец эпохи, уход из мира сверхъественных властителей (гибель богов!)… И хотя многие исследователи находят в сказке Толкиена, кроме того, перекличку с другими мифами и эпосами (например Гэндальф = Мерлин Артурова круга), родства со скандинавскими сагами не отрицает никто.

По «Властелину колец» снята уйма фильмов (я бы, правда, не назвала их удачными), накручены компьютерные игры, а уж ролевым-то играм и вовсе нет числа. Причина понятна — в отличие от вагнеровской эпопеи, при всей ее гениальности, эпос Толкиена внушает оптимизм. Да, и в нем тоже страдают и гибнут от жестокости и предательства, отчаиваются, поддаются соблазнам, интригуют, подсиживают, ссорятся, но… Мир, в котором все это происходит, совсем-совсем другой.

Прежде всего, он многообразен: в нем не подвергается сомнению право другого быть другим. Не плоскостью для проекции собственных комплексов и проблем, но ДРУГИМ, имеющим свои ценности, свой образ жизни, свою территорию, которую он обустраивает сам. В мире Вагнера нет границ, то есть, возможно, они и проходят где-то вдалеке, но роли не играют, все драмы разыгрываются между своими, которые, как оказывается, хуже чужих. Среднеземье Толкиена — обитель самых разных народов: эльфы и хоббиты, дунаданы и гномы…

Кстати, гномы как раз любят золото и прочие богатства, но добывают их своим трудом. (Вообще, мне лично не раз и не два казалось, что списаны они в значительной степени с нашего брата и нашей истории, но это не более, чем личные впечатления). Они храбро сражаются с грабителями — орками и драконами — и даже если пробуждают древнее подземное чудище, то — лишь по нечаянности. В их природе нет зла, и они имеют полное право жить, как сами хотят.

Право на это имеют все. Рохан живет в вечном союзе с Гондором, но… по своим законам. Король Элессар запрещает посторонним без дозволения местных входить в лес Фангорн и лес Друадан, а в страну хоббитов людям и вовсе вход воспрещен. Он освобождает рабов Саурона и отдает им земли вокруг озера Нурнон, чтобы они смогли выстроить себе дом, какого не имели раньше. Маслютик, прежде чем признать власть короля, осторожно осведомляется, не станет ли тот мешать жителям Брыля жить согласно своей собственной традиции.

Это очень важно. Нет у Толкиена никакой романтики «крови и почвы», когда хоббит заикается о «своем собственном Шире», тут же слышит от эльфа:

«Это не твой собственный Шир. <…> Жили здесь и до вас, будут жить и после вас».

«Дом» — это, прежде всего, территория общей культуры, общего языка, традиций, обычаев, доверия друг к другу. Это — главная ценность, за которую имеет смысл страдать и умирать. А что же ей угрожает? Что скрывается за пресловутым кольцом, которое, правда, тоже золотое, но только потому, что драгоценности принято делать из золота? Скрывается за ним ВОЛЯ К ВЛАСТИ.

Стремление, у эльфов отнять их мудрость, у гномов — их сокровища, у хоббитов — их поля и луга… «Чтобы всех отыскать, воедино собрать и единою черною волей сковать в Мордоре, где вековечная тьма». Всех подстричь под одну гребенку. Результаты такого порядка демонстрирует Мордор — царство смерти.

Сверхчеловек Вагнера берет все, до чего может дотянуться, а герой Толкиена гибнет, если замахнется на то, что не принадлежит ему по праву. Нуменор потонул, потому что смертные возжелали бессмертия. Горлум пытается стать хозяином кольца, но на самом деле становится его рабом и погибает с ним. Гибнут правитель Денетор и сын его Боромир, не согласные уступить Гондор законному государю, а Фарамир, сделавший это, остается могущественным князем Итилиена.

Галадриэль отказывается от кольца, уходит из мира, но сохраняет себя. Исполнив свою миссию, уходит и Гэндальф. Фродо согласен на самопожертвование ради родного мира хоббитов… Вагнеровский герой знает только права, которые, совершая подвиги, берет для себя сам, живет несчастным и погибает без цели и смысла. Герои Толкиена знают свои права и обязанности, живут достойно и уходят «в печали, но не в отчаянии«. Они не жертвы принуждения, предательства или обмана, но личности, принимающие решения и отвечающие за них.

И потому ни в каких евреях у Толкиена нужды нет. Если даже верно мое предположение насчет гномов, их историю можно убрать, заменить другой, непохожей, смысл сказки не изменился бы. Вагнеровское же либретто, если убрать антисемитизм, повисает в воздухе, ибо без алчности злобных карликов сюжет бы просто не состоялся. Но это только присказка, сказка — впереди.

Все те, по чьим ушам никогда не прогуливались медведи, в один голос твердят, что композитор Рихард Вагнер — явление уникальное. Все те, кто хотя бы в первом приближении знаком с историей Германии двух прошедших столетий, прекрасно понимают, что антисемит Рихард Вагнер для того места и времени, в котором он жил — явление абсолютно банальное, и приписывать лично ему какую-то выдающуюся роль в будущем Холокосте просто смешно. Да, свой антисемитизм выразил он талантливо, но вокруг него были тьмы, и тьмы, и тьмы интеллектуалов, что так красиво выразить его не умели, но обладали им не в меньшей степени, он топором в воздухе висел.

Вагнера очень любил Гитлер, в связи с чем много бил в барабаны и трубил в трубы. Ну так и что? А Сталин Пушкина любил и тоже трубил, хотя и не так громко — законы жанра. Что же теперь, на Пушкина ГУЛАГ вешать прикажете? А Ленин, говорят, от «Аппассионаты» плакал… так в расстрелах Бетховен виноват?

Анатолий Кузнецов писал, что для него немецкие овчарки так на всю жизнь и остались фашистскими овчарками. Вероятно, сам он такого зверя никогда заводить бы не стал, но ему и в голову не пришло, на основании своей личной ассоциации требовать всеобщего запрета этой породы. Понимаю, что у кого-то и Вагнер не те ассоциации вызвать может, но его же ни слушать, ни играть не обязан никто, что еще не причина для официального запрета. Фактически же он, честное слово, не особо выделяется на фоне тысячелетней антисемитской традиции христианской Европы. Почему же именно вокруг него такой шум и тарарам?

Антисемитизм в Европе — это пожар на торфянике: дым и гарь со всех сторон, но на поверхность огонь вырывается там, где тоньше всего слой почвы. В первой половине 20-го века тоньше всего он оказался в Германии, но поскольку война окончилась ее поражением, «приличные и порядочные» государства сочли за благо от антисемитских эксцессов откреститься, свалив все на «тевтонских варваров», и, что хуже всего, в эту игру включились и сами немцы.

Взять хоть такого бесспорно выдающегося писателя как Томас Манн, с младых ногтей антисемита, (правда, без совсем уж людоедских наклонностей) невзирая на жену-еврейку. Как же мучительно неловко было мне читать «Доктор Фаустус» — обвинительное заключение по делу всей немецкой культуры, как бы закономерно породившей такого чудовищного монстра как Адриан Леверкюн (помесь Вагнера и Ницше).

Вместо трезвого поиска причин (и следствий!) происшедшей катастрофы автор рисует образ вымышленного «носителя зла», врага человечества, подобного уродливому карлику вагнеровских опер. Мотивы его действий ужасающи и непостижимы для простого смертного обывателя, ибо продиктованы самим дьяволом.

Вот и замкнулся круг: как Вагнер, подобно своим многочисленным единомышленникам, в свое время легко подменил вопрос «что делать» вопросом «кто виноват», и не задумываясь указал на того, кто был у всех на слуху, так и сам он теперь в глазах широкой общественности оказался «виноватым», ибо волею случая очень уж был известен. Виноватым в потомственном антисемитизме Европы, в тоталитаризме, в который скатилась Германия, в шести миллионах жертв, за которые никто не захотел отвечать. А уж евреи заглотнули эту наживку тем более охотно, что очень уж страшно было (и остается) доискиваться истинных причин.