December 2nd, 2020

Под флагом Веселого Роджера

Безумству храбрых
Поем мы славу!

  А.М. Горький   


Лет 20 назад исторически озабоченные русские и примкнувшие к ним евреи вели ожесточенные дебаты на тему, не сделали ли мы русским ихнюю революцию и не потребовать ли им с нас возмещения за все про все, поскольку экономики нет, а кушать хочется. Тогда я, помнится, тоже внесла свои пять копеек, на пальцах разъяснив, что революции получаются только при однозначной поддержке "почвенной нации", а полтора еврея сотворить их не в состоянии, даже если очень захотят.

Тема эта в России успела утратить актуальность в связи с колебаниями цен на нефть, чеченской войной и усиленной утечкой мозгов, в т.ч. и самых, что ни на есть, арийских. Но сегодня, по-моему, настало время поговорить на другую тему, такую близкую, что периодически их путают: не о нашей роли в русской революции, но о роли этой самой революции в нас. Русские большевики сгубили Россию, а еврейские сегодня совершенно по той же схеме приступают к уничтожению Израиля, обосновывая свое право на это несомненным фактом выдающейся роли в его создании.

В основе своей сионизм по сути не отличался от множества национальных движений Восточной Европы конца 19 – начала 20 века: идеалом, за который его сторонники готовы были убивать и умирать, было создание  "национального очага" – будь то в виде самостоятельного государства или хотя бы достаточно широкой автономии. Но у евреев в этом идеале несоразмерно большое место занимал компонент, у других едва намеченный. Назовем его "утопией" и рассмотрим на примере.

Победа, ради которой солдат на войне готов убивать и умирать, не гарантирована, но в принципе возможна. А вот Павел Корчагин на все готов ради "освобождения человечества", т.е. создания общества без иерархии. Любой социолог или культуролог на пальцах вам объяснит, что такое общество невозможно, оно рассыплется, ибо не соответствует биологическим потребностям человека как общественного животного. Другой вариант, попроще: не нужно в армии служить, незачем и стрелять учиться, поскольку отразить вражеские ракеты можно усиленным чтением псалмов…  ну, тут уж, сами понимаете…

Идеальная цель, смотря по обстоятельствам, – причем, обстоятельства могут меняться – либо достижима (пусть даже в не совсем идеальном виде), либо нет. Утопия же недостижима никак, никогда, ни при каких обстоятельствах, ибо несовместима с законами природы. Так вот, проблема сионизма в том, что в нем изначально зашкаливал процент утопии.

Если исключить проект "Меа Шеарим" (заниматься исключительно Торой, а жить на европейские/американские пожертвования), все сионисты в той или иной мере склонялись к социализму – от исконно еврейских последователей князя Кропоткина и графа Толстого до вполне здравомыслящего Жаботинского, не устоявшего перед лучезарным видением прожиточного минимума для всех даром.

Ведь во всех европейских странах евреи, по понятным причинам, находились на левой стороне политического спектра, сионисты вышли именно из этой среды, и много погромов потребовалось, чтобы толкнуть их к этому выходу, естественно, в этих  рамках и намечались цели. Мощным стимулом были бессмертные строки "…до основанья, а затем…", ибо нам и разрушать не потребуется. Начинаем с чистого листа, сразу же "кто был ничем, тот станет всем", и каждый скромный труженик ежедневно "землю попашет – попишет стихи". Того гляди, в создании вожделенного нового мира окажемся впереди планеты всей.

Не важно, что кибуцный коммунизм на деньги барона Ротшильда возводили, а несознательные арабы все никак не желали в экстазе слиться с еврейскими братьями по классу, ибо самая, что ни на есть, большевистская заповедь: "Видеть солнце порой предрассветной".

Правда, собственного государства это светило поначалу не предусматривало. Пока стояла Османская Империя, нас вполне устраивала достаточно широкая внутренняя автономия: и гусей не дразнить, и на собственную армию силы и средства не тратить. А что? Вполне даже прагматично.

Зато когда империя затрещала по швам, самым умным стало ясно, что место надо застолбить, а не то затопчут, сожрут в заварухе. И по мере наступления и усиления британского мандата все яснее становилось: государство или смерть. Но государство было проблематично со многих точек зрения.

Оставим в стороне всяческие международно-дипломатические и даже арабско-националистические неурядицы, поговорим о проблемах внутриеврейских.
Идеология левых по умолчанию включает то, что именовалось тогда "интернационализмом", сегодня говорят скорее про "глобализм", во всяком случае, национальное государство было им подозрительно всегда, а в особенности по итогам Первой мировой. В крайнем случае, с его существованием можно было временно примириться, но бороться за его создание…

И сами сионисты, и их братья по разуму – от Социнтерна до Коминтерна – могли воспринять это только как предательство великой идеи всемирного братства. Пусть и недостроенный сияющий град на горе оборачивался жалким осколком проклятого прошлого. Ведь далеко не все левые соглашались с диалектикой товарища Сталина, что прежде отмены государства его надо укрепить по самое немогу, хотя по логике истории он был совершенно прав. Ведь "мир насилья" сам собой не разрушится, и эти зловредные двуногие добром в "нового человека" переделываться не захотят.

От самопожирания по методам России или Китая новорожденный Израиль спасла, конечно, и внешняя опасность, но не в последнюю очередь – эффект "чистого листа": там "несознательных" тем или иным способом убивали, у нас же – просто не пускали в страну или из нее выдавливали.

Там раскулачивали и нэпманов налогами душили, а у нас вся промышленность от начала государственной была (в крайнем случае – собственниками числились проверенные "свои люди"), государственными (т.е. на госдотации) были (или быстро стали) кибуцы, а мелочи, вроде сантехников или базарных торговцев, великодушно прощалось мелкое жульничество с налогами (подобно черному рынку в России). К тому же неэффективность левобюрократической карточно-распределительной системы в какой-то мере оправдывалась наличием реальных войн и угроз, волнами разнокультурной, ограбленной и голодной алии, а также компенсировалась зарубежными пожертвованиями и немецкими репарациями.

Из этой ямы начали мы выкарабкиваться сравнительно недавно, помню, еще в девяностых телефонная монополия запросто отключала связь посреди разговора и без зазрения совести ставила клиенту в счет бесконечный треп своих скучающих сотрудников. Помню и крыс, которых разводили в Тель-Авиве боевые профсоюзники, саботируя уборку мусора, и кибуцы на вечной госдотации… В общем, как-то эти проблемы начали решаться только с появлением вблизи власти классового врага, но на самом деле до сих пор еще не решены.

Под стать экономике была и политика. Конечно, Бен-Гурион был диктатором, конечно, дело об убийстве Арлозорова разворачивалось по образу и подобию знаменитых московских показательных процессов (и потому, кстати, до сих пор неясно, кто его и за что!), но вот, почему оно провалилось?

Да по той же самой причине, по какой провалился знаменитый лейпцигский процесс о поджоге Рейхстага: не была герметично закрыта страна, не смогли организаторы загнать жертвы в одиночество и отверженность, а запугать казнью при наличии перспективы, быть после смерти прославленным как мученик и герой, можно далеко не каждого. Урок был усвоен, и единственным показательным процессом в дальнейшей истории Израиля оказался процесс над настоящим массовым убийцей – Адольфом Эйхманом – потому он и удался.

Зато не удалась гражданская война, которую Бен-Гурион определенно намерен был спровоцировать и шумихой вокруг Деир-Ясина, и "Сезоном", и Альталеной. Некоторые до сих пор упрекают Бегина за "мягкотелые" уступки, но в конечном итоге его политика оправдала себя: объявить оппозицию вне закона не удалось, а легальную оппозицию никакой большевизм пережить не может. Но самый тяжелый удар по израильскому большевизму нанесла все же реальная война.

И тут тоже не трудно проследить аналогию с нашей доисторической: центр тяжести пропаганды как-то плавно переместился со светлого будущего на славное прошлое, явственно зазвучала нота "братья и сестры", в область преданий и лозунгов отошла гениальная идея отбора кандидатов на алию по признаку перспективности для выведения "нового человека".

С 48-го года хлынули в страну "перемещенные лица" – кто прямо из Европы, кто с пересадкой через английские лагеря на Кипре, потом – из Йемена, а в 50-х – из обретавшего независимость Магриба. Как ни старалась старая гвардия, не допускать "идейно незрелых" на командные посты, все равно пробивались те, кто лучше разбирается, с какого конца ружье стреляет. Эти люди готовы были убивать и умирать ради высокого идеала защиты своей семьи и своего народа, но отнюдь не ради утопии прекрасного нового мира для глупого непрогрессивного человечества.

Отцы-основатели ехали из Европы 19-го века, везя в багаже ее обиды, ее иллюзии, ее утопии. Резюмируя мнение рава Кука, можно сказать: "Других сионистов у Него для нас нет". Вероятно, надеялся он, что утопии со временем пооблетят, а останется практическая польза, как в истории бывало не раз. Но бывало ведь и иначе: одержавшая верх утопия пожирала и уничтожала сообщество изнутри, как было в России, как может оказаться и в Израиле, тем более что именно глобализм поднимает на щит сегодняшняя мировая левая, в ряды которой так страстно мечтают влиться потомки первопроходцев.

К счастью, в Израиле на пути утопии встали евреи, массами ехавшие с пепелища озверелой, голодной Европы века 20-го или из вчерашних колоний, готовившихся выяснять отношения между собой, где большевистским утопиям уже цену знали. Элиту утопистов они, естественно, не считали своей и высказали ей свое "фэ!" на выборах 1977 года.

Не более чем высказали, потому как, сами понимаете, демократия-демократией, но добром большевики власть не отдают. У них же – миссия, а нравственно то, что полезно делу пролетариата (даже если реальный пролетариат, по несознательности, это дело не считает своим). И по сю пору они непоколебимо убеждены, что они одни "знают, как надо", а значит, всяческим "мелко- (а тем более – крупно-) буржуазным недоумкам воли давать нельзя. В крайнем случае – пара-другая чисто косметических послаблений.

Если в России парламент – не место для дискуссий, то в Израиле – вот именно для дискуссий он и место, а решения принимаются в месте совсем другом. В принципе, не важно, что этим "другим местом" выбрана судебная система, это – вопрос удобства в конкретной ситуации. Главное – не доверять же судьбы страны малограмотным фалафельщикам, ни черта не смыслящим в возвышенном утопизме!

Разумеется, проклятая реальность и в Израиле не позволила сохранить лилейную белизну теоретических одежд, и совершенно также как в России возникла критика неправильных отклонений от правильной утопии. Это было ни в коем случае не рабское подражание – российская "оттепель" к тому времени уже давно накрылась медным тазом – но проявление тех же внутренних закономерностей.

Наиболее широко известны т.н. "Новые историки", с публикацией документов о войне 48-го года внезапно обнаружившие, что официальная историография слегка перестаралась, обильно мешая с патокой сироп, что на войне и вправду стреляют, не носят белых перчаток, и целью ее является победа, а вовсе не демонстрация светлого идеала умиленному противнику. И они были не одиноки, в книге Аркана Карива "Слово за слово" упоминаются изощренные пародии на парадную официозную литературу, причем, он еще отбирал те, где иврит попроще, и ему было, из чего отбирать.

Подобно российским "шестидесятникам" новаторы гневно упрекали догматиков за неумело прикрываемые скучным враньем отклонения от чистоты утопии, за уступки реальности, с которой обещали покончить.

В России советская власть обязана была, по их мнению, вернуться на стезю "освобождения человечества" (См. хотя бы знаменитую "Братскую ГЭС", Евгения Евтушенко, вышедшую в 1965 году, спор "нашей" плотины с "не нашей" египетской пирамидой, упрямо не желающей верить в то, что люди могут перестать быть рабами). Советская власть на стезю не вернулась и тихо почила, возвратив страну в традиционное состояние военно-бюрократической (правда, полуразвалившейся ныне) империи.

В наших же краях возвращение на ту же стезю представлялось "постсионистам" вожделенным оправданием государства Израиль, само существование которого есть неиссякаемый источник угрызений совести в их закомплексованной, измученной душе. Некоторые уже признались себе и другим в готовности, ради освобождения от проклятых угрызений и допущения в клуб аристократической левизны пожертвовать этим постылым государством.

Но в отличие от России, где в результате многолетних чисток протест мог возникать только и исключительно в виде ересей в храме утопии, Израиль сохранил и другие возможности. Например, результатом назначения судебной системы и. о. правительства была… утрата ее авторитета в обществе. Можно сколько угодно спорить на тему, брал или не брал Дерри или Ольмерт, но бесспорно, что ни тому, ни другому обвинительный приговор не помешал вернуться в политику, т.е. на мнение народное мнение малоуважаемого суда не влияет никак.

Израильское общество не принимает обвинений в измене утопии, ибо в нем все громче звучат голоса тех, кто никогда ей не присягал, и этот лагерь защитников реальности возглавляет сегодня Беньямин Натаньягу.

Можно сколько угодно говорить и спорить на тему правильности/ошибочности конкретных его решений, достоинств/недостатков его характера и кухонных сражений его супруги. Возможно, кто-то другой смог бы лучше, а может – хуже. Но не увязая в  подробностях, не пытаясь разглядеть схватку бульдогов под ковром, не взвешивая проблем международного положения, можно с уверенностью сказать: демонстранты под черными флагами пришли к его порогу, потому что для господ необольшевиков он – символ всех нас, зримое воплощение нашего отказа, обменять страну на утопию. И если завтра он сломается (как Шарон) или погибнет, та же ненависть и потоки клеветы носителей Веселого Роджера обрушатся на всякого, кто посмеет помешать им уничтожать Израиль.

Несколько лет назад я еще думала, что сильно гуманные заграничные "юдофилы" стремятся к уничтожению нашего государства, поскольку считают его неполезным для собственного выживания. Увы, я ошибалась: ради утопии они по-большевистски честно согласны пожертвовать и собственной цивилизацией.

Вспоминается известное изречение Гитлера: коль скоро немецкий народ оказался столь великого фюрера недостоин, он достоин уничтожения. Российские большевики выражались скромнее: "Я рад, что в огне мирового пожара мой маленький домик сгорит". (М. Светлов). Понятно, что демонтаж еврейского государства – вполне достойный ответ несознательным евреям, оказавшимся недостойными ослосоглашений и не возликовавшим при виде "размежевания".

А какой-то там еще Биби смеет не просто уютные номенклатурные кресла выдергивать у них из-под задниц, но осиновый кол старается загнать в могилу утопии, что на самом-то деле давно уже перестала быть смыслом жизни необольшевиков, но продолжает требовать нашей крови, дабы замолить их грехи – в своих и чужих глазах.


 

Прочитала пост https://dandorfman.livejournal.com/2480062.html

И задумалась, что оно мне напоминает. Вспомнила - из Брехта "Страх и отчаяние в Третьей Империи". Вот эту сценку:


ПРАВОСУДИЕ
   Вот судьи, вот прокуроры.
   Ими командуют воры:
   Законно лишь то, что Германии впрок.
   И судьи толкуют и ладят,
   Пока весь народ не засадят
   За проволоку, под замок.
    Аугсбург, 1934 год. Совещательная комната в суде. За окном мутное январское утро. Круглый газовый рожок еще горит. Судья надевает свою мантию. В дверь
   стучат.
   Судья. Войдите.
   Входит следователь уголовного розыска.
   Следователь. Доброе утро.
   Судья. Доброе утро, господин Таллингер. Я вызвал вас по делу Геберле, Шюнта, Гауницера. Откровенно говоря, мне в этом деле не все ясно.
   Следователь. ?
   Судья. Из материалов следствия видно, что означенный случай произошел в ювелирном магазине Арндта, то есть в магазине, принадлежащем еврею?
   Следователь. ?
   Судья. А Геберле, Шюнт, Гауницер и по сей день состоят в отряде штурмовиков номер семь?
   Следователь утвердительно кивает головой.
    Значит, отряд не счел нужным наложить на них взыскание?
   Следователь отрицательно качает головой.
    Надо полагать, что после этого происшествия, взволновавшего весь квартал, отряд, со своей стороны, расследовал дело?
   Следователь пожимает плечами.
    Я был бы вам очень благодарен, Таллингер, если бы вы мне до судебного разбирательства несколько... осветили дело.
   Следователь (без всякого выражения). Второго декабря прошлого года в восемь часов пятнадцать минут утра в ювелирный магазин Арндта по Шлеттовштрассе ворвались штурмовики Геберле, Шюнт и Гауницер и после короткой перебранки нанесли пятидесятичетырехлетнему Арндту рану в затылок. При этом магазину был причинен материальный ущерб, выразившийся в сумме одиннадцать тысяч двести тридцать четыре марки. Расследование, произведенное уголовным розыском седьмого декабря прошлого года, показало...
   Судья. Дорогой Таллингер, все это есть в деле. (С досадой показывает на обвинительный акт, занимающий одну страницу.) Такого тощего и невнятного заключения мне еще ни разу не приходилось видеть, а уж за последние месяцы я достаточно нагляделся! Но то, что вы говорите, здесь все же написано. Я надеялся, что вы расскажете мне кое-что о подоплеке этого дела.
   Следователь. Пожалуйста, господин судья.
   Судья. Ну?
   Следователь. Никакой подоплеки нет, господин судья.
   Судья. Неужели, Таллингер, вы считаете, что дело ясное?
   Следователь (ухмыляясь). Нет, этого я не считаю.
   Судья. По-видимому, во время драки исчезли ювелирные изделия. Их отобрали?
   Следователь. Как будто нет.
   Судья. ?
   Следователь. Господин судья, у меня жена, дети.
   Судья. И у меня, Таллингер.
   Следователь. Вот то-то. (Пауза.) Видите ли, Арндт ведь еврей.
   Судья. Это я понял уже по фамилии.
   Следователь. Вот то-то. Одно время соседи поговаривали, что в его семье имел место случай осквернения расы.
   Судья (начиная прозревать). Ага! А кто был в этом замешан?
   Следователь. Дочь Арндта. Ей девятнадцать лет и, говорят, хорошенькая.
   Судья. Официальное расследование было?
   Следователь (уклончиво). Нет. Слухи вскоре прекратились.
   Судья. Кто же их распространял?
   Следователь. Домовладелец. Некий фон Миль.
   Судья. Он, вероятно, не хотел иметь в своем доме еврейский магазин?
   Следователь. Мы тоже так думали. Но он, видимо, взял назад жалобу.
   Судья. Тем не менее этим до некоторой степени объясняется озлобление против Арндта в данном квартале. И молодые люди действовали, так сказать, в состоянии национального аффекта...
   Следователь (решительно). Не думаю, господин судья.
   Судья. Чего вы не думаете?
   Следователь. Что Геберле, Шюнт и Гауницер будут особенно натирать на осквернение расы.
   Судья. Почему?
   Следователь. Имя замешанного в этом деле арийца нигде официально не значится. Мало ли кто это может быть. Он может оказаться всюду, где арийцы в большом числе. А где арийцы в особенно большом числе? Словом, отряд номер семь не желает, чтобы на суде касались этого пункта.
   Судья (сердито). Зачем же вы мне об этом сообщаете?
   Следователь. Вы сказали, что у вас жена и дети. Для того и сообщил, чтобы вы не касались этого пункта. Вдруг кто-нибудь из соседей-свидетелей заговорит об этом.
   Судья. Понимаю. А вообще-то я мало что понимаю в этом деле.
   Следователь. Между нами; чем меньше вы будете понимать, тем лучше.
   Судья. Вам легко говорить. А я должен вынести приговор.
   Следователь (неопределенно). Да-а.
   Судья. Остается одно: провокация со стороны Арндта. Иначе этого случая не объяснишь.
   Следователь. Совершенно с вами согласен, господин судья.
   Судья. В чем выразилась провокация?
   Следователь. По их показаниям, они были спровоцированы самим Арндтом и неким безработным, которого Арндт нанял сгребать снег. Они будто бы отправились вылить по кружке пива, и, когда они проходили мимо магазина, безработный Вагнер и сам Арндт, стоявший в дверях, стали осыпать их непристойной бранью.
   Судья. Свидетелей, вероятно, у них нет?
   Следователь. Есть. Домовладелец, тот самый фон Миль, показал, что он видел в окно, как Вагнер спровоцировал штурмовиков. А компаньон Арндта, некий Штау, в тот же день пришел в помещение отряда и сказал Геберле, Шюнту и Гауницеру, что Арндт всегда, и в частности, в разговоре с ним, презрительно отзывался о штурмовиках.
   Судья. Ах вот как? У Арндта есть компаньон? Ариец?
   Следователь. Ну конечно. Кто же берет еврея для вывески?
   Судья. Так не станет же его компаньон показывать против него?
   Следователь (с хитрой улыбкой). А может быть, и станет.
   Судья (раздраженно). Как же так? Ведь если на суде будет доказано, что Арндт спровоцировал Геберле, Шюнта и Гауницера, фирма не сможет требовать возмещения убытков.
   Следователь. А почему вы думаете, что этот Штау заинтересован в возмещении убытков?
   Судья. Не понимаю. Он же компаньон Арндта.
   Следователь. Вот то-то.
   Судья. ?
   Следователь. Мы установили, то есть узнали стороной – это неофициальные сведения, – что этот Штау свой человек в отряде номер семь. Он сам бывший штурмовик, а возможно, и сейчас состоит в каком-нибудь отряде. Поэтому Арндт, вероятно, и взял его в компаньоны. Штау уже был раз замешан в одном налете штурмовиков. Но тогда они не на таковского напали, и дело с большим трудом удалось замять. Я, конечно, не утверждаю, что и тут не обошлось без него... Но, во всяком случае, это довольно опасный субъект. Только, пожалуйста, все это строго между нами, я рассказал это только потому, что вы сказали о жене и детях.
   Судья (качая головой). Все-таки я не понимаю, какая польза господину Штау от того, что фирма понесет убыток в одиннадцать тысяч с лишним марок?
   Следователь. Ведь драгоценности так и не обнаружены. То есть у Геберле, Шюнта и Гауницера их нет. И продавать их они тоже не продавали.
   Судья. Так.
   Следователь. Никто не может требовать от Штау, чтобы он продолжал вести дело с компаньоном, который признан виновным в провокационных действиях против штурмовиков. А раз ответственность за понесенные убытки падает на Арндта, то он и должен возместить их Штау. Ясно?
   Судья. Да, это действительно, очень ясно. (С минуту задумчиво смотрит на следователя, лицо которого снова приняло казенно бесстрастное выражение.) По-видимому, нужно остановиться на том, что Арндт спровоцировал штурмовиков. Совершенно очевидно, что общественное мнение против него. Вы сами сказали, что его домохозяин уже подавал жалобу по поводу возмутительных нравов в семье Арндта. Да-да, я помню, этого пункта не надо касаться. Но, во всяком случае, можно предполагать, что и с этой стороны выселение Арндта будет встречено благожелательно. Благодарю вас, Таллингер, вы оказали мне большую услугу. (Протягивает следователю сигару.)
Следователь уходит. В дверях он сталкивается с прокурором.
   Прокурор (судье). Можно к вам на минутку?
   Судья (чистит яблоко). Пожалуйста.
   Прокурор. Я по поводу дела Геберле, Шюнта, Гауницера.
   Судья (рассеянно). Да?
   Прокурор. Дело, правда, в достаточной степени ясное...
   Судья. Да. Откровенно говоря, я даже не понимаю, зачем прокуратура возбудила это дело.
   Прокурор. А как же? Случай получил огласку, вызвал недовольство. Даже в национал-социалистских кругах настаивали на следствии.
   Судья. Я вижу тут типичный случай еврейской провокации, и больше ничего.
   Прокурор. Вздор, милейший Голь! Напрасно вы думаете, что наши обвинительные акты, хотя они и немногословны, не заслуживают пристального внимания. Я так и думал, что вы в простоте души пойдете по линии наименьшего сопротивления. Только осторожней, не сядьте в лужу. И оглянуться не успеете, как очутитесь в какой-нибудь глухой дыре, в Померании. А там в наше время довольно-таки неуютно.
   Судья (в недоумении, перестав жевать яблоко). Ничего не понимаю. Неужели вы хотите сказать, что намерены оправдать еврея Арндта?
   Прокурор (с пафосом). Еще бы не намерен! Да он и не думал никого провоцировать. Вы что же полагаете? Если он еврей, так он не найдет справедливости перед судом Третьей империи? Очень странные у вас взгляды, любезный Голь!
   Судья (с досадой). Да я же никаких взглядов не высказываю. Просто у меня сложилось впечатление, что Геберле, Шюнт и Гауницер были спровоцированы.
   Прокурор. Но ведь спровоцировал их не Арндт, а безработный, ну этот, который снег сгребал... как его... Вагнер!
   Судья. Об этом, дорогой Шпитц, в вашем заключении нет ни слова.
   Прокурор. Совершенно верно. До сведения прокуратуры дошло только то, что три штурмовика напали на Арндта. И прокуратура, как и надлежит, вмешалась в это дело. Но если, предположим, свидетель фон Миль покажет на суде, что во время происшествия Арндта вообще не было на улице, а что, напротив, безработный... ну как его... Вагнер, произносил ругательства по адресу штурмовиков, то суду с этим придется считаться.
   Судья (с изумлением). Это покажет фон Миль?! Так ведь он же домовладелец, который хочет выселить Арндта из своего дома. Не станет же он показывать в его пользу.
   Прокурор. Теперь вы уже фон Миля подозреваете! Почему вы думаете, что он будет лгать под присягой? А известно ли вам, что фон Миль, помимо того, что он эсэсовец, имеет большие связи в министерстве юстиции? Я бы советовал вам, любезный Голь, считать его порядочным человеком.
   Судья. Да Я ничего не говорю. Кто же в наше время станет винить человека за то, что он не хочет, чтобы в его доме был еврейский магазин?
   Прокурор (великодушно). Если владелец магазина аккуратно платит за наем...
   Судья (дипломатично). Говорят, что фон Миль уже раз подавал на него жалобу...
   Прокурор. Ах, так и это вам известно? Но с чего вы взяли, что это было сделано с целью выселить его? Тем более что жалоба была взята обратно. По-моему, это скорей свидетельствует о хороших отношениях между ними. Не будьте же так наивны, дорогой Голь.
   Судья (начинает сердиться). Дорогой Шпитц, это все не так просто. Компаньон Арндта, который, как я полагал, должен бы покрывать его, собирается его топить, а домохозяин, который должен бы топить его, собирается его покрывать. Пойди пойми что-нибудь!
   Прокурор. А за что же мы жалованье получаем?
   Судья. Ужасно запутанное дело. Сигару хотите?
   Прокурор берет сигару, оба молча курят.
    (В мрачном раздумье.) Но если на суде будет установлено, что провокации со стороны Арндта не было, он может предъявить отряду иск о возмещении убытков.
   Прокурор. Во-первых, он не может предъявить иск отряду, в крайнем случае он может предъявить его персонально Геберле, Шюнту и Гауницеру, у которых нет ни гроша... А скорее всего, ему придется предъявить иск безработному, ну как его... Вагнеру. (С ударением.) Во-вторых, я думаю, он все-таки поостережется подавать жалобу на штурмовиков.
   Судья. Где он сейчас находится?
   Прокурор. В больнице.
   Судья. А Вагнер?
   Прокурор. В концентрационном лагере.
   Судья (со вздохом облегчения). Ну конечно, принимая во внимание все обстоятельства, Арндт, вероятно, не станет подавать жалобу. Да и Вагнер не станет особенно настаивать на своей невиновности. Но только штурмовикам едва ли понравится, что еврея оправдали.
   Прокурор. Так ведь на суде будет установлено, что они стали жертвами провокации. А исходила ли провокация от еврея или от марксиста - какая им разница.
   Судья (все еще сомневаясь). Нет, не скажите. Все-таки во время стычки между безработным Вагнером и штурмовиками ювелирному магазину был нанесен ущерб. Это бросает тень на отряд.
   Прокурор. Ну что же делать. На всех не угодишь. А кому угождать, это уж, любезный Голь, вам должно подсказать ваше национальное сознание. Могу вам только сообщить, что в национал-социалистских кругах и, в частности, в высшем эсэсовском руководстве определенно ожидают большей твердости от германских судей.
   Судья (с глубоким вздохом). Правосудие в наше время не такое простое дело, дорогой Шпитц. Согласитесь сами.
   Прокурор. Не спорю. Но есть прекрасное изречение нашего министра юстиции, которого вы можете держаться: законно лишь то, что Германии впрок.
   Судья (без энтузиазма). Да-да.
   Прокурор. Действуйте смелей. (Встает.) Теперь вы знаете подоплеку. Значит, дело ясней ясного. До скорого, милейший Голь. (Уходит.)
    Судья очень недоволен. Он стоит несколько минут у окна. Потом рассеянно перелистывает бумаги. Наконец звонит. Входит служитель.
   Судья. Вызовите еще раз следователя Таллингера из комнаты свидетелей. Только незаметно.
   Служитель уходит. Через несколько минут входит следователь.
    Слушайте, Таллингер, хорош бы я был, если бы последовал вашему совету и признал поведение Арндта провокационным. Господин фон Миль готов будто бы показать под присягой, что спровоцировал штурмовиков безработный Вагнер, а вовсе не Арндт.
   Следователь (с непроницаемым видом). Да, так говорят, господин судья.
   Судья. Что это значит - так говорят? Что говорят?
   Следователь. Что ругался Вагнер.
   Судья. А это неправда?
   Следователь (с сердцем). Господин судья, как мы можем утверждать, правда это или....
   Судья (твердо). Послушайте, Таллингер, что я вам скажу. Помните, вы находитесь в германском суде. Отвечайте: сознался Вагнер или не сознался?
   Следователь. Я могу только сказать, что лично я не был в концентрационном лагере. В протоколе дознания - сам Вагнер болен, у него что-то с почками, - сказано, что сознался. Но...
   Судья. Значит, сознался! Какое же еще "но"?
   Следователь. Он инвалид войны, был ранен в шею. Так вот Штау - знаете, компаньон Арндта, - показал, что он вообще громко говорить не может. Как мог фон Миль из окна второго этажа слышать ругань...
   Судья. На это возразят, что не обязательно иметь громкий голос, чтобы оскорбить кого-нибудь. Достаточно красноречивого жеста. У меня создалось впечатление что именно такого рода лазейку прокуратура хочет оставить штурмовикам. Точнее говоря, именно эту лазейку и только эту.
   Следователь. Вот то-то, господин судья.
   Судья. А что показал Арндт?
   Следователь. Что его вообще при этом не было, а голову он разбил при падении с лестницы. И больше от него ничего нельзя добиться.
   Судья. Должно быть, он ни в чем не виноват, просто его впутали в это дело.
   Следователь. Вот то-то, господин судья.
   Судья. А штурмовой отряд должен бы удовлетвориться тем, что Геберле, Шюнта и Гауницера оправдают.
   Следователь. Вот то-то, господин судья.
   Судья. Что вы заладили, как попугай: вот то-то, вот то-то!..
   Следователь. Вот то-то, господин судья.
   Судья. Что вы хотите этим сказать, Таллингер? Вы не обижайтесь на меня, вы же понимаете, что я немного нервничаю. Я знаю, что вы честный человек, и если вы мне дали совет, так не зря.
   Следователь (смягчаясь). А вам не приходило в голову, что прокурор просто метит на ваше место и расставляет вам ловушку? Это теперь часто делается. Допустим, вы признаете еврея невиновным. Он никого не провоцировал. Его вообще не было при перепалке. Голову ему поранили случайно во время другой драки. Значит, после выздоровления Арндт возвращается в свой магазин. Штау, его компаньон, не может помешать ему в этом. А магазину нанесен ущерб в сумме одиннадцати тысяч марок. Значит, и Штау терпит убытки, потому что он не может требовать возмещения с Арндта. И Штау - я этих субъектов знаю - обратится со своими претензиями к отряду номер семь. Сам-то он воздержится, потому что он компаньон еврея, а следовательно, еврейский приспешник. Но он найдет кого послать вместо себя. Тогда начнут говорить, что штурмовики в порыве национального энтузиазма воруют ювелирные изделия. Вы можете себе легко представить, как отнесутся штурмовики к вашему приговору. Этого у нас вообще никто не поймет. Как может в Третьей империи еврей оказаться правым, а штурмовики неправыми?
   Уже несколько минут за сценой слышен шум. Он все усиливается.
   Судья. Что там за шум? Минутку, Таллингер. (Звонит.)
   Входит служитель.
    Что там происходит?
   Служитель. Зал переполнен. Все коридоры забиты, никто пройти не может. А штурмовики заявляют, что получили приказ быть на суде, и требуют, чтобы их пропустили.
   Служитель уходит, так как перепуганный судья не в силах выговорить ни слова.
   Следователь (продолжает). Вам тогда житья не будет. Послушайте меня, держитесь за Арндта и не трогайте штурмовиков.
   Судья (в изнеможении подпирает голову рукой). Ну спасибо, Таллингер, я еще подумаю.
   Следователь. Да, подумать вам не мешает, господин судья. (Уходит.)
   Судья тяжело встает и изо всех сил нажимает звонок. Входит служитель.
   Судья. Сбегайте, пожалуйста, к господину Фею, советнику окружного суда, и скажите ему, что я прошу его зайти ко мне на минутку.
   Служитель уходит. Входит служанка с завтраком для судьи.
   Служанка. Вы когда-нибудь свою голову дома забудете. Просто беда с вами. Ну что вы сегодня забыли? Подумайте-ка хорошенько: самое главное! (Протягивает ему завтрак.) Завтрак забыли! Вот и наелись бы опять горячих крендельков, а потом мучались бы животом, как на прошлой неделе. Не бережете вы себя.
   Судья. Ну ладно, Мари.
   Служанка. Еле-еле прорвалась к вам. Весь суд набит штурмовиками пришли дело слушать. Ну сегодня им покажут, правда? Вот и в мясной все говорят: хорошо, что еще есть закон! Подумать только! Ни с того ни с сего напасть на коммерсанта! Половина штурмовиков - бывшие уголовники, это весь квартал знает. Не будь у нас закона, они бы, чего доброго, и церковь унесли. Это они из-за колец сделали: у Геберле невеста есть, а невеста эта еще году нет как по панели ходила. А на безработного с простреленным горлом, на Вагнера, тоже они навалились, когда он снег сгребал, все видели. Среди бела дня разбойничают, весь квартал в страхе держат, а скажешь что - подкараулят и изобьют до полусмерти.
   Судья. Ладно, ладно, Мари, ступайте!
   Служанка. Я им сказала в мясной: будьте покойны, господин судья их научит уму-разуму, правда ведь? Все хорошие люди за вас будут стоять, в этом не сомневайтесь. Только завтрак свой ешьте потихоньку, не давитесь, это ведь вредно, ну я ухожу, вам пора дело слушать, смотрите не очень там расстраивайтесь, а еще лучше - позавтракайте до суда, минутку-то уж подождут, зато вы спокойно покушаете. Берегите себя, помните - здоровье дороже всего, ну я ухожу, не мне вас учить, и я вижу, вам уже не сидится, а мне еще нужно в бакалейную. (Уходит.)
Входит советник окружного суда Фей, пожилой человек, друг Голя.
   Советник. Ты меня звал?
   Судья. Есть у тебя минутка времени? Я хотел посоветоваться с тобой. У меня сейчас очень каверзное дело будет слушаться.
   Советник (садится). Да, дело штурмовиков.
   Судья (ходивший взад и вперед по комнате, останавливается). Откуда ты знаешь?
   Советник. Об этом у нас еще вчера говорили. Очень неприятное дело.
   Судья (взволнованно бегает по комнате). А что у вас говорят?
   Советник. Не завидуют тебе. (С любопытством.) Что ты думаешь делать?
   Судья. В том-то и беда, что не знаю. Но я, по правде сказать, не предполагал, что этим делом так интересуются.
   Советник (с удивлением). Вот как?
   Судья. По-видимому, этот компаньон Арндта - опасный субъект.
   Советник. Так говорят. Но фон Миль тоже не ангел.
   Судья. О нем что-нибудь известно?
   Советник. Не много, но достаточно. У него, понимаешь ли ты, связи.
   Пауза.
   Судья. В высоких сферах?
   Советник. В очень высоких.
   Пауза.
    (Осторожно.) Если ты еврея отведешь, а Габерле, Шюнта и Гауницера оправдаешь на том основании, что безработный Вагнер спровоцировал их, а потом поспешил укрыться в магазине, то, по-моему, штурмовики будут довольны. Арндт ведь не станет на них жаловаться.
   Судья (озабоченно). Он-то не станет, а его компаньон? Он будет требовать возвращения пропавших вещей. И тогда все руководство штурмовых отрядов взъестся на меня.
   Советник (обдумав этот довод, которого он явно не ожидал). Но если ты закопаешь еврея, фон Миль тебе непременно шею сломает, это в лучшем случае. Ты, должно быть, не знаешь, что у него просроченные векселя. Он держится за Арндта, как утопающий за соломинку.
   Судья (с ужасом). Векселя?
   В дверь стучат.
   Советник. Войдите!
   Входит служитель.
   Служитель. Господин судья, я просто не знаю, куда посадить господина генерального прокурора и господина Шенлинга, председателя окружного суда. Хоть предупреждали бы заранее.
   Советник (так как судья молчит). Освободите два места и не мешайте нам.
   Служитель уходит.
   Судья. Только их недоставало!
   Советник. Фон Миль ни за что не допустит, чтобы Арндта засудили, ведь это верное разорение. Арндт ему нужен.
   Судья (совершенно убит). Как дойная корова.
   Советник. Этого я не говорил. И я вообще не понимаю, как ты можешь -приписывать мне такие мысли, решительно не понимаю. Я категорически заявляю, что не сказал ни единого слова против господина фон Миля. Мне очень жаль, Голь, что приходится это подчеркивать.
   Судья (взволнованно). Что ты, Фей, как ты можешь так со мной разговаривать? При наших отношениях!
   Советник. Какие такие "наши отношения"? Не могу же я вмешиваться в дела, которые ты ведешь. Хочешь - ссорься с министром юстиции, хочешь - с штурмовым отрядом, словом, решай как знаешь. В наше время каждый должен думать о себе.
   Судья. Я и думаю о себе. Я только не знаю, что придумать. (Подходит к двери и прислушивается к шуму в зале.)
   Советник. Да, прискорбно.
   Судья (с отчаянием). Господи, я же на все готов, пойми ты это! Тебя точно подменили. Я решу так или этак, как прикажут, но я же должен знать, что мне приказано. Если этого не знаешь, так и правосудия больше нет!
   Советник. Я на твоем месте не стал бы кричать, что правосудия больше нет, Голь.
   Судья. Что уж я опять не так сказал? Я вовсе не это имел в виду. Я только хочу сказать, что когда интересы так противоречивы...
   Советник. В Третьей империи нет противоречий.
   Судья. Конечно, конечно. Разве я спорю? Что ты каждое мое слово как на аптекарских весах взвешиваешь?
   Советник. Почему бы и нет? Я - судья.
   Судья (обливаясь потом). Если бы стали взвешивать на весах каждое слово каждого судьи, дорогой Фей! Да я готов разобрать это дело самым тщательным, самым добросовестным образом, но мне должны сказать, какое решение диктуется высшими интересами. Если я решу, что еврей не выходил из магазина, разозлится домовладелец... нет - компаньон... я уже совсем запутался... а если я признаю, что спровоцировал штурмовиков безработный, то домовладелец, фон... постой, постой, как раз фон Миль хочет, чтобы... За что меня сажать в глухую дыру в Померании? У меня грыжа, и я не хочу связываться со штурмовиками, и, наконец, у меня же семья, Фей! Хорошо моей жене говорить, чтобы я просто разобрал, как было дело. После этого в лучшем случае очнешься в больнице. Разве я ставлю вопрос о налете? Я ставлю вопрос о провокации. Так что же от меня хотят? Я, конечно, засужу не штурмовиков, а еврея или безработного, но которого из них засудить? Как мне выбрать между безработным и евреем, иначе говоря, между компаньоном и домовладельцем? В Померанию я ни за что не поеду, уж лучше в концентрационный лагерь! Это же невозможно, Фей. Что ты на меня так смотришь, точно я подсудимый! Ведь я же, кажется, на все готов!
   Советник (встав с кресла). В том-то и дело, что одной готовности мало, дорогой мой.
   Судья. Как же я должен решить?
   Советник. Предполагается, господин Голь, что совесть подсказывает судье его решение. Запомните это! Имею честь.
   Судья. Ну конечно. Совесть и разумение. Но в этом, данном случае что я должен выбрать? Скажи, Фей!
   Советник уходит. Судья, онемев, смотрит ему вслед. Звонит телефон.
   Судья (снимает трубку). Да?.. Эмми?.. От чего отказались?.. От партии в кегли?.. Кто звонил?.. Адвокат Приснитц?.. Он-то откуда знает? Что это значит? Это значит, что я должен вынести приговор. (Вешает трубку.)
   Входит служитель. Явственно доносится шум из коридора.
   Служитель. Дело Геберле, Шюнта и Гауницера, господин судья.
   Судья (собирает бумаги). Иду.
   Служитель. Господина председателя окружного суда я посадил на места для прессы. Он ничего, остался доволен; А вот господин генеральный прокурор отказался сесть на скамью свидетелей. Он, видимо, хотел сесть за судейский стол. Но тогда вам, господин судья, пришлось бы слушать дело, сидя на скамье подсудимых! (Глупо смеется своей шутке.)
   Судья. Нет-нет, туда я ни за что не сяду.
   Служитель. Не сюда, не сюда, вот в эту дверь. А где же папка с обвинительным заключением?
   Судья (окончательно потеряв голову). Да, она мне нужна, а то я, пожалуй, не буду знать, кто обвиняемый, что, а? Так куда же нам все-таки посадить генерального прокурора?
   Служитель. Да вы книжку с адресами захватили, господин судья. Вот ваша папка. (Сует ему под мышку.)
   Судья, вытирая пот, в полном смятении выходит.