kassandra_1984 (kassandra_1984) wrote,
kassandra_1984
kassandra_1984

Categories:

Что надо знать о Холокосте II

Плоды раскаяния

- Неправда!

- Ах, неправда – значит, я вру?

- Ах, я вру – значит, я брешу?

- Ах, я брешу – значит, я собака?

- Мама, он меня сукой обозвал!

    Старый анекдот

Если среднестатистического немца остановить на улице и спросить, что именно Гитлер сделал не так, он без сомнения с Холокоста начнет, да, в большинстве случаев, им и закончит. Все прочие обвинения, звучавшие на знаменитом Нюрнбергском процессе, после беспристрастного рассмотрения как-то начали выцветать. Негуманность к военнопленным? Так это только к русским, об которых и соглашений-то не было (Сталин не подписал), и причины объективные были (кто же предполагал, что их в 1941 так много окажется!), притом что кого могли (украинцев, например) и вовсе сразу распускали по домам … а кстати, русские после Сталинграда насчет пленных тоже не очень чтобы… того… Убийства гражданского населения? Ну, тут уж после сталинских мероприятий в Восточной Пруссии да бомбежки Дрездена, да еще методов выселения немцев из Судет, когда и война-то кончилась… чья бы корова мычала… А вот Холокост – это да, тут уж крыть нечем.

Отрицателей Холокоста в Германии мало, популярностью теории их не пользуются, и вполне можно верить клятвам, что «такое не повторится» (в подтексте: чтоб мы вам за всю Европу каштаны из огня таскали, а потом сами же виноватыми оказались – ищите дураков!). Специфический немецкий миф Холокоста связан с искуплением признанной вины, состоящей главным образом… в потере бдительности:

Ведь что, собственно, тогда произошло? Ну да, ну вели нацисты антисемитскую агитацию, да ведь в политике агитация всегда с перехлестом, кто же мог подумать, что окажется черт еще страшнее, чем его малюют? Ну да, обвиняли евреев во многом облыжно, но выяснилось это уже потом, а мы люди простые, начальству привыкли верить. Ну да, арестовывали их, вывозили… но кто же мог подумать, что на смерть? Говорили-то ведь – просто переселение! Да, виноваты мы, проглядели, допустили и не остановили, но мы осознали и перестроились, научились на своих ошибках и ныне имеем поведать человечеству важный вывод, сделанный из нашего горького опыта:

Любое враждебное действие или даже недружелюбное высказывание в адрес любой произвольно взятой группы людей может оказаться началом нового Холокоста, причем, решительно невозможно уследить, когда он начнется и начнется ли вообще. Проверить, насколько оправдано такое действие или насколько высказывание правдиво, возможным не представляется, ибо коварное начальство всегда в состоянии обмануть наивного законопослушного гражданина.

А стало быть, долг и право всякого немца, завидевшего где бы то ни было что-то такое, отдаленно напоминающее, бить во все колокола и кричать: «Караул, Холокост!». Вернее сказать – выбирать, в каком случае кричать, а в каком, может, и не стоит, как им немецкий бог на душу положит. Когда, скажем, сербы по хорватам стреляют, то это ничего, а как связались с албанцами, так стали сразу извергами рода человеческого. Если Вьетконг крестьян убивает сотнями, это не заслуживает внимания, а вот если американцы – негодяи они и варвары. Пока иорданский монарх палестинцев режет, это – мелочи жизни, а вот если Израиль себе позволяет такое безобразие…

Признание вины ненавязчиво эдак перетекает в претензию на звание всемирного морального авторитета, а изучение Холокоста проводится все более углубленно в поисках дополнительных признаков опасности. Вот выяснится, скажем, что в Бабьем Яре пулями стреляли, значит, и заподозрить дозволено всякого, кто в автомат заложит боевой патрон. Таким образом, незаметно стирается различие между Холокостом (а также другими аналогичными явлениями типа советского «большого террора» или китайской «культурной революции») и просто ведением войны – будь то обычной или гражданской. И слово «Холокост» перестает постепенно вызывать какую бы то ни было реакцию, как крики «Волк!» в той старой притче, и опутывается постепенно подобными обвинениями по разным поводам столько разного народу, что и отрицания никакого уже не требуется.

Понятно, что в главных обвиняемых никак не может не оказаться Израиль. Во-первых, он ведет реальную войну, во-вторых, по природе своей всякий человек склонен любить того, кому сделал добро, а отнюдь не того, перед кем чувствует себя виноватым – не помню уже кто очень метко когда-то сказал, что немцы евреям никогда не простят Освенцима – а в третьих, евреи у них нынче главные соперники в борьбе за место всемирного морального авторитета. Так что удивляться ну очень антисионистским настроениям в Германии не приходится.

Куда интереснее, когда к аналогичным выводам относительно Израиля приходят… сами евреи. И тоже, представьте себе, ссылаясь на Холокост. Наиболее распространенными являются два мифа, не просто разных, а прямо-таки взаимоисключающих, но… в равной степени не вмещающих еврейское государство.

Все за грехи!


…похоже, что заяц  с  аппетитом

сосет  свой  собственный  нос,  а  

удивленные  раскосые  заячьи глаза  

будто говорят: "Смотри ты! 

Обыкновенный нос, а как вкусно!"

         А. Бруштейн

У религиозных (не скажу, что у всех, но определенно, у многих) на все случаи жизни есть объяснение, простое как воды глоток: ассимилировались, заповедей не соблюдали – вот и накликали несчастье на свою голову. Опровергнуть его легко – вспомнить хоть ту же хмельнитчину, когда все евреи дружно исполняли заповеди и об ассимиляции не помышляли, и тем не менее… Но не позабудем, что для мифа соответствие фактам обязательным не является. Правильный миф призван подсказать правильное решение в ситуациях, которые он моделирует, а сплоченность и верность своей традиции всегда помогут пусть не предотвратить катастрофу, но, как минимум, снизить ущерб и ускорить восстановление.

Значит, вроде бы, не так уж они неправы, да беда-то вся в том, что кроме объяснений есть у них еще и умолчания – не по причине коварства, а поскольку само собой разумеется и сомнению не подлежит: за ассимиляцию отвечают одни ассимилянты, несоблюдение заповедей – на совести тех, кто перестал их соблюдать. Ой ли, да так ли?

История у нас долгая, условия жизни менялись не раз и не два, соответственно менялись и способы исполнения заповедей, возникали галахические проблемы, над решением которых трудились раввины и ешивы, а плодами их труда пользовались простые евреи. Кто-то сапоги тачал, кто-то управлял у пана имением, кто-то давал деньги в рост, а кто-то развивал и приспосабливал к новым нуждам традицию, которая всех объединяла – такое вот разделение труда. На самом деле, конечно, и у прочих народов не иначе было, но у евреев повороты бывали круче и оттого процесс шел заметнее.

Но в какой-то не очень давний момент в Европе община начала распадаться. Главной причиной была, разумеется, ситуация в обществе "почвенных наций", сильно сократившая число рабочих мест, совместимых с национальной обособленностью, но не последнюю роль сыграла и реакция еврейских духовных лидеров. Вместо того чтобы начать "галахическую революцию", соразмерную революции социальной, реорганизовать общинные связи и удержать их в новых условиях, они фактически взяли курс на раскол: с одной стороны "соблюдающие", неспособные в силу этого прокормить себя и семьи, с другой – зарабатывающие, которым от ассимиляции не спастись, и если бы не антисемитизм, они вообще благополучно разбежались бы через пару поколений. Новые галахические постановления решали главным образом проблемы профессиональных соблюдальщиков, без всякого учета нужд и интересов простого еврея.

В результате возникла ситуация, напоминающая рассказик Шолом Алейхема "Быть бы свадьбе, да музыки не нашлось":

Подкатив к станции, машинист затормозил паровоз и спокойно сошел на платформу, а там по привычке направился в буфет. Тут его и остановили: «Дружище, а где вагоны?» — «Какие вагоны?» — «Разве не видишь, что приехал на паровозе без вагонов?» Машинист вытаращил глаза, затем заявил: «А мне какое дело? За вагоны отвечает бригада». — «Где же бригада?» — «А я откуда знаю? — снова ответил машинист. — Кондуктор дал знать свистком, что готов, я ему ответил свистком, что тоже готов, и пустил машину. На затылке у меня глаз нет, чтобы видеть, что сзади делается». Вот эдак ответил машинист, и вроде он по-своему прав.

Этого самого машиниста напоминают мне наши праведники, с той только разницей, что у него-то взаправду на затылке глаз нет, а они просто решительно отказываются смотреть в ту сторону. И пусть даже он по-своему прав и виновата бригада, но поскольку казус обнаружен, что за смысл паровоз без вагонов самозабвенно по рельсам гонять? В рамках машинистовских функций деятельность его безупречна, но поскольку функции эти не самоцель – она бессмысленна.

Вы мне скажете, что не стоит так обобщать, есть в Америке Modern Orthodoxes, есть вязаные кипы в Израиле – да, но… на ногах у них пудовыми гирями виснут достаточно многочисленные охотники ездить на паровозе без вагонов, под видом "охраны наследия" изо всех сил сопротивляющиеся возвращению к подлинной галахической традиции. Спите спокойно, господа израильские атеисты, ультраортодоксы пуще вас боятся государства галахи, ибо понимают, что не миновать тогда и создания галахи государства. Независимого. Еврейского. Чтобы и в армии служить, и электричество починить, и родственников навестить в другом конце страны – самим, без никакого шабес-гоя.

Это ж какую работу придется проделать, решая задачи, ни разу не встававшие за 20 веков! Поневоле взмолишься, чтобы уберег Господь от такой напасти и это самое государство до прихода Мессии отложил. Чтобы, значит, в следующем году не в реальном Иерусалиме с его глупым трамваем и хитрыми терактами песах праздновать, но в Иерусалиме Небесном, безгрешном и чистом, где только и может быть истинная Родина у машиниста безвагонного паровоза.

Понятно, что в таком контексте существование еврейского государства само по себе оказывается грехом, навлекающим Катастрофу. Но почему же не менее греховным представляют его и пассажиры отцепленных вагонов?

Жертва как призвание


Пока хищники меж собой дрались,

В заповеднике крепло мнение,

Что дороже всех медведей и лис -

Дорогой Козел отпущения!

 

Услыхал Козел - да и стал таков:

"Эй, вы, бурые, - кричит, - эй, вы, пегие!

Отниму у вас рацион волков

И медвежие привилегии!

 

                    Покажу вам "козью морду" настоящую в лесу,

                    Распишу туда-сюда по трафарету, -

                    Всех на роги намотаю и по кочкам разнесу,

                    И ославлю по всему по белу свету "

 

 Hе один из вaс будет землю жрaть,

Все подохнете без прощения.

Отпускaть грехи кому - уж это мне решaть,

Это я, козел отпущения.

    

   В. Высоцкий

За место всемирного морального авторитета евреи с немцами конкурируют, естественно, в качестве жертв. Зуб даю, что абсолютное большинство читателей признает эту претензию справедливой, а я с ними не соглашусь, потому что жертвой быть – не заслуга. В том числе и невинной жертвой, потому что это означает не отсутствие какой ни на есть вины, а только и исключительно отсутствие у убийц к любой вине интереса.

В один и тот же ров скидывали и ждавшего Мессию вижницкого хасида, и коминтерновца, провозглашавшего: «Наш лозунг – всемирный Советский Союз»; мать семейства вместе с содержателем борделя; миллионера-предпринимателя и непризнанного гения из богемы, что ложась спать, далеко не всегда знал, чем завтра позавтракает; вора в законе и бессеребренника-врача. Точно также обстоит дело и с выжившими: кого-то страдания, возможно, и облагородили, а кого-то – наоборот. Конечно, мы, теперешние, никому из них не судьи, ибо знать не можем, как бы сами мы в случае чего… но факт переживания Катастрофы, являясь бесспорно основанием для помощи, поддержки и возмещения, для признания моральным авторитетом причины, согласитесь, все-таки не дает.

Не дает… если рассуждать рационально. Но не все на свете определяется рациональными рассуждениями. Есть еще архетипы – модели мышления, заложенные в основу культуры, ее недоказуемая аксиоматика, без обсуждения передаваемая из поколения в поколение. Одним из наиболее глубоких, универсальных архетипов человечества является сакральность, священность жертвы. То, что в современном мире приняло облик морального превосходства, было изначально причастностью высшим, божественным мирам, обладанием тайным знанием о жизни и смерти.

Не случайно христиане именно распятье считают главным моментом проявления божественности Иисуса (согласитесь, не так эффектно смотрелось бы воскресение, если бы скончался товарищ, скажем, от пневмонии!) а Булат Окуджава как нечто само собой разумеющееся, утверждает: «Не раздобыть надежной славы, покуда кровь не пролилась». Почему так, хорошо разъяснил Рене Жирар. Нам же сейчас важно только отметить, что инстинктивное стремление многих евреев, сохранить за собой статус жертвы и даже сделать его наследственным, связано отнюдь не только с соблазнительными льготами и компенсациями. На самом деле дело гораздо хуже.

Два тысячелетия евреи в европейском обществе пребывали в классическом статусе жертвы: презрение и ненависть, погромы и аутодафе, и в то же время опасливое суеверное почитание, подозрение на сверхъестественную власть. Насколько взгляды окружающих в прошлом влияли на представления евреев о себе, судить не берусь, но ясно, что с началом массовой ассимиляции это влияние стало стремительно нарастать. Ребенок, впервые услышавший, что он еврей, от сверстников во дворе, естественно, усваивал и их понимание, что это слово значит, другого взять ему было неоткуда.

Прекрасный пример – Бенджамин Дизраэли, выросший в атмосфере judenfrei и писавший трактаты, персонажи которых на реальных евреев похожи были как гвоздь на панихиду, зато здорово смахивали на традиционные антисемитские стереотипы Европы. Не случайно на сионистских плакатах начала 20-го века так часто видим блондинов: трудно было с непривычки изобразить еврейский типаж как воплощение силы и оптимизма, ведь сионисты первых поколений пришли, в основном, из ассимилированной среды.

Но сионисты-то хотя бы осознавали, что на галутных стереотипах далеко не уедешь (и даже слегка перегибали палку), в диаспоре же проблемы не замечали вообще. В гимназиях и университетах учили историю Европы, древней Греции и Рима, свою же собственную историю – в лучшем случае до разрушения Второго Храма, т.е. задолго до того как стали профессиональными жертвами, так что господа интеллектуалы, прекрасно разбиравшиеся в извивах подсознания, скорости света и строении атома, представления не имели о "маятниковой" структуре анти/филосемитизма. О том, что священные коровы жизнь кончают обычно на алтаре, что за периодом спокойствия и даже ассимиляции неизбежно следует новая волна погромов, что стать "как все" – утопия не только потому, что "все"-то и сами разные, но прежде всего потому, что глубоко интериоризированное представление о себе как о "жертве" и поведение всегда будет диктовать соответствующее, и подкреплять рикошетом те самые предрассудки окружающих, что у них и были заимствованы

Ассимилированный еврей в канун Катастрофы теоретически считал себя просто гражданином среди прочих граждан правового государства, практически же ощущал себя одновременно и хуже, и лучше окружающих, как свойственно жертве в мифологии всех времен и народов. Такое мироощущение выведено из подсознания и кратко, красиво и талантливо выражено Дмитрием Быковым: бедняга, похоже, всерьез верит в собственную непостижимость и почти сверхъестественность, не задумываясь об оборотной стороне медали – извечной роли "мальчика для битья".

Когда же Катастрофа обнаружила неадекватность представления еврея о себе как "гражданине среди граждан", а собственная культура еще раньше ассимиляцией была съедена, единственной опорой самоуважения оказалось возвеличение жертвы. Проявлялось оно по-разному. У философа Левинаса вылилось в уверенность, что после ТАКОГО антисемитизм невозможен, у монахини Эдит Штайн – в идентификацию с жертвой Христовой, а в гностических представлениях Симоны Вайль искуплением мира стала ее собственная смерть. Но как правильно отметил Шмуэль Тригано, по этой логике еврей имеет право на жизнь исключительно в качестве объекта убийства. Отсюда – непреодолимое искушение подпирать Холокостом каждый свой чих:

- Имею право арестовывать тех, кто бросает камни в мою машину, потому что мой дядя убит в Освенциме! Верно?

- Нет, миленький, неверно. Твой долг и право арестовать всякого, кто забрасывает камнями машины на дороге, даже если бы твой дядя эсэсовцем там служил.

- Имею право обстрелом на обстрел отвечать, потому что дед и бабка мои в Бабьем Яре лежат!

- Нет, голубчик, обстрелом на обстрел отвечать не право, а долг – ради внуков, что живут в твоем доме.

- Имею право на трансфер арабов, потому что половина моей семьи уморена голодом в Варшавском гетто!

- Нет, солнышко, трансфер изобретен и применялся задолго до всякого гетто, уже в ТАНАХЕ читаем про Вавилонское пленение, а в Европе 20-го века его вообще применяли все, кому не лень: греки и турки, немцы и русские, чехи и кто-то еще там, на Балканах.

Что поделаешь – ну, не подходит тунгусский метеорит для доказательства правильности таблицы умножения, но, как выразилась одна героиня А. Галича: «А что с чужим живу – так своего-то нет!».

Subscribe

  • Государство – это…

    Вселенский опыт говорит, что погибают царства не оттого, что тяжек быт или страшны мытарства. А погибают оттого (и тем больней, чем дольше), что…

  • Про Сола Алинского и не только

    Ненавистники знати, вы хотели того ли? Не сумели понять вы Народа и Воли. Он в подобной заботе нуждался едва ли, - Вас и на эшафоте мужики…

  • (no subject)

    Только что обнаружила: немцы про "корону" замечательный неологизм придумали: ПЛАНДЕМИЯ.

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments