kassandra_1984 (kassandra_1984) wrote,
kassandra_1984
kassandra_1984

Тоталитаризм как религия зла I


— Что такое чудо?
— А вот, например, свалился поп с колокольни, остался невредим, без единой царапины.
— Какое же это чудо? Просто случайность.
— А если еще раз свалится и опять как огурчик?
— Опять случайность.
— А если и в третий раз?
— Ну, это уже привычка.
Старый анекдот

Они любили Гитлера. Сегодня, правда, они об этом предпочитают не вспоминать, куда охотнее рассказывают, что он-то их не любил и охотно по лагерям распихивал, что, кстати, чистая правда, но… что поделаешь — любовь не всегда бывает взаимной.

Они любили Сталина. Даже больше любили, потому что, во-первых, дольше, а во-вторых, дотянуться он до них не успел. Во всякие там Голодоморы и ГУЛАГи верить не желали и громкий процесс готовы были устроить всякому, кто посмеет рассказывать о них.

Они любили председателя Мао, Манделу, Арафата… Так не пора ли, товарищи, перестать удивляться и наконец признать, что это не чудо, а уже привычка? Западные мастера культуры, инженеры человеческих душ, столпы прогрессивного общественного мнения ко всякой тоталитарной идеологии устремляются, как бабочки на огонь. Моральные оценки этого факта я уже встречала во множестве и даже давала сама. Вероятно, настало время попробовать разобраться с причинами.

Прежде всего, хватит уже видеть в интеллигенции великого кормчего и воспитателя несознательного населения. Ничего она не сочиняет из головы (хотя самой ей, местами и временами, очень даже лестно воображать такое), но проясняет, выражает и формулирует то, что в данный момент происходит в народе, это — ее функция, ее работа. Не потому народ в Германии за Гитлера проголосовал, что какой-нибудь Мартин Хайдеггер поддержал нацистов, а потому Хайдеггер их поддержал, что отвечали они на тот момент каким-то глубинным народным чаяниям. Причем, чем интеллектуал талантливее, тем точнее угадывает и выражает их.

Ни одна тоталитарная идеология не выдерживает известной энгельсовской проверки практикой: производительность труда при капитализме бесспорно выше, чем при социализме, ликвидация евреев ничуть не затормозила заката Европы, а неблагодарные китайцы, избавившись от председателя Мао, перестали с голоду помирать, и все это не в углу происходило, и, тем не менее, прогрессивная общественность не прекращает танцы на граблях. Есть, значит, в этом мировоззрении какой-то витамин, которого остро недостает организму современной западной культуры. Этот самый витамин по точному смыслу термина следовало бы назвать «религией», но с поправкой на то, что слово это в современном западном обществе употребляется в совершенно другом значении.

Среди закладок на моем компьютере есть немецкий сайт с английским названием Politically Incorrect, отдающий, тем не менее, дань политкорректности, именуя себя «критиками ислама», тогда как на самом деле они являются его противниками. Не то чтобы я так-таки во всем с ними была согласна, но у них можно вычитать много интересного. В частности, они не ошибаются, когда констатируют, что ислам в привычном для них смысле религией не является, поскольку кроме мировоззрения, обрядности и мистических переживаний регулирует общественную, семейную и политическую жизнь своих адептов, создавая в Германии «параллельное общество», противостоящее местной культуре и системе ценностей.

Но беда-то вся в том, что это — вовсе не исключительное свойство ислама, это свойственно любой живой религии, т.е. по этому параметру ислам как раз является нормой, а то, что представляется естественным авторам и читателям сайта, есть отклонение от нее. Достаточно вспомнить, что слово «религия» в переводе с латинского означает «связывание». По мнению христиан древнего Рима имелась в виду связь человека с Богом, но, поскольку Бог есть дух, проверить это трудно, зато очень легко проверить и продемонстрировать роль религии как канала связи между человеком и обществом, человеком и реальностью, человеком и ближним его.

В данной работе мы попытаемся объяснить, что:


  1. Религия является несущим каркасом любого общественного сознания

  2. Ее упадок — всегда верный признак (но никогда не причина!) разрушения соответствующего сообщества.

  3. Тоталитаризм как идеология есть безнадежная попытка создания эрзац-религии.

  4. Захватив государственную власть, он не в силах устранить причину распада и усугубляет проблему, которую пытается решать.

Немного антропологии

Если Бога нет, то какой же я после того капитан?
Ф.М. Достоевский

В современном Западном мире представления о традиционной религии — все равно какой, будь то дзен-буддизм или каннибализм племени мумбо-юмбо — на два порядка фантастичнее любого религиозного мифа, и потому начать, безусловно, стоит с вопроса, что же она такое на самом деле.

Принято считать, что граница между идеологией и религией проходит по линии веры в сверхъестественное, противоречащее законам природы, но на самом-то деле это различие вторично. Основные разногласия крутятся не вокруг сверхприродности бога, а вокруг природы человека.

Всякая религия по умолчанию исходит из того, что человек грешен, т.е. есть в нем нечто, представляющее опасность для него самого и для окружающих, и потому необходимы ограничители — будь то запреты, законы или соответствующие структуры общества, чтобы потенциальную опасность либо давить, либо канализировать в мирных целях.

Всякая современная идеология по умолчанию исходит из того, что человек добр, а если и случается ему совершать опасные поступки, то виноваты в том бессмысленные запреты, несправедливые законы и угнетательские структуры общества.

Не будем сейчас углубляться в вопрос, есть ли Бог, достаточно констатировать, что представление о Боге как высшей инстанции, своею властью устанавливающей структуры, законы и даже интериоризированные правила поведения (совесть), было и есть во все времена и у всех народов. Разумеется, правила и запреты в разных культурах различны, но легко проследить, что весьма значительная их часть направлена на любовь к ближнему, поддержание мира и согласия в общине. Другая часть определенно связана с опытом выживания и добывания хлеба насущного, например, монгольский запрет на вспашку земли там, где слой почвы тонок и его легко может унести степной вихрь.

Но есть еще третья часть — та самая, что вызывает возмущение и отторжение у современных ревнителей прав и свобод: все, что связано с серьезным отношением к ритуалу — как праздничным обрядам, так и правилам обустройства быта — и декларации подчинения власти Бога, который все это повелел без всяких разъяснений. Им представляется оскорбительной сама мысль о силе превыше сил человеческих. Глупые дикари обоготворяли огонь, а мы тренируем пожарные команды, невежды жертвы водяному несли, а мы плотины строим, фантазеры Илью-пророка молили, от молнии уберечь, а мы на крышу поставим громоотвод. И пусть не все еще в природе нам подвластно, не умеем, например, справляться с землетрясениями, так научимся — непременно научимся! И на Марсе будут яблони цвести.

Не сомневаюсь, что и научимся, и цвести будут, но беда-то вся в том, что не так уж те дикари глупы, как кажется Жан-Жаку Руссо. Ибо опасность, от которой ищут они защиту у сверхчеловеческих сил, в исходном моменте — вовсе не природная катастрофа, не огонь, не вода и не эпидемия, хотя и вправду склонны они по невежеству своему идентифицировать силы природы с ТОЙ СИЛОЙ, что и над нами, при всем научно-техническом прогрессе, нисколько власти не утратила. Потому что обитает та сила в нас самих. Имя же ей — СОПЕРНИЧЕСТВО.

Современные супергуманисты предлагают, как известно, равенство всеобщее навести. Все богатства по справедливости поделить и все споры разрешать полюбовно. Одну такую попытку с соответствующими результатами удачно смоделировал когда-то авторитетный товарищ В. Шекспир.

Надоело королю Лиру править страной, и решил он уйти на пенсию. Королевство между дочками поделил так, чтобы никому не обидно — всем сестрам по серьгам, чтобы все всех любили и не нуждались ни в каких иерархиях и запретах. На Корделию папа гневается именно за то, что она спонтанность отвергает и отношения хочет строить «как долг велит».

Да вправду ли лицемерят Гонерилья с Реганой? Может, просто эмоции — дело ненадежное? Получили ценный подарок — благодарность испытывали, а через месяц-другой… Ну, поставьте себя на место Гонерильи, у которой на дворе пасется сотня озверелых от безделья солдат, а папаша про сокращение штатов даже слушать не хочет. Как был самодуром — так и остался. Но прежде он за свои решения хотя бы отвечал сам, теперь же, выпав из структуры, требует от дочери за здорово живешь испортить отношения с подданными и мужем. В общем, всяк по-своему прав, всякого понять можно, а поскольку все равны и арбитра нет, вместо гармонии возникает смута. Она будет расширяться, втягивая новых участников, всех стравливая и сея вражду.

Презрение к закону и расшатывание структур запускает маховик разрушения: что это, в самом деле, ему можно, а мне нельзя? И Глостер констатирует: Любовь охладевает, дружба падает, братья враждуют между собой, в городах восстания, в селах раздоры, во дворцах крамола, и распадается связь отцов с сыновьями. В моей семье этот негодяй восстает против предписанных законов, — сын против отца; король идет наперекор природе, — отец против дитяти. Причина трагедии не в какой-нибудь особенной нехорошести дочерей, но в поступке Лира, спустившего с цепи демона соперничества. Беспощадная кара обрушивается при этом не на отдельных индивидов, а на общество в целом, добродетельная Корделия гибнет также как ее дурной отец и безнравственные сестры — никому нет спасения. Вот оно, оказывается, как — попытка наведения равенства не мир и согласие приносит, а совсем наоборот: когда все равны, споры разрешать некому, а справедливость — она и вовсе что дышло.

Уйма всяческой мифологии крутится вокруг иерархии — от “священной особы” императора до врожденного благородства пролетариев всех стран, дабы доказать (или, соответственно, опровергнуть) особое достоинство того, кто наверху или наверх стремится, но то и другое — заведомое фуфло, призванное скрыть самый взрывоопасный факт: отсутствие существенной разницы между хозяином трона и претендентом на трон. Самое ожесточенное соперничество возникает всегда между похожими, когда оба одного желают и это “одно” не могут поделить, да к тому же по ходу дела еще друг у друга перенимают наиболее действенные приемы борьбы. Ни у одного из них не больше прав, чем у другого, рассудить между ними невозможно, да и некому, и возникает бесконечная война “алой и белой розы”:



Чье над полками знамя?
За что ведется торг?
Кто править будет нами —
Ланкастер или Йорк?
Какого нам вельможи
Ни прочат короля,
Для нас одно и то же —
Неволя и петля.<…>
Не даст тебе Создатель
Дожить до старых лет, —
Бросай соху, приятель,
Берись за арбалет!

А. Городницкий


Вот она — главная опасность, главная наша слабость, от которой никакой технический прогресс не спасет. У некоторых оптимистов есть, правда, надежда на прогресс нравственный — от Махатмы Ганди до Льва Толстого и обратно — теория прекрасна, спору нет, но на уровне практики с завидным постоянством оборачивается министерством благих пожеланий. Ни один из соперников никогда не признал бы над собою власти другого, такого же человека, как и он сам, когда бы не было на свете всех этих угнетательских структур, законов и правил. Только благодаря им не каждый день случаются войны алой и белой роз. Причем, все запреты и предписания, позволяющие соперничество если и не прямо давить, то, по крайней мере, держать в рамках, все традиции неизменно возводят к распоряжениям божества, вплоть до кальвинизма, считающего успех в бизнесе знаком особого благословения, т.е. не бунтуй против воли Всевышнего и удачливому конкуренту мстить не моги! Вот и Лир у нас — “помазанник Божий”, что ни умнее, ни добрее его не делает, но сразу ставит вне конкуренции, разрывая порочный круг соперничества и сберегая сообщество от смуты. Глупый Лир этого не понимает, зато понимает умный Шекспир.

Но откуда же у Бога, которого, как правильно отмечают христиане, “не видел никто никогда”, такая власть, что одно только чисто символическое его «помазание» одолевает беснование гражданской войны? Где они, те самые «дивизии Папы Римского», которые некогда требовал предъявить товарищ Сталин?

Каким образом у всего человечества, при всем разнообразии его рас, языков и культур, уже на самой ранней стадии развития могли выработаться столь схожие представления о нравах, вкусах, пожеланиях и могуществе божества? Почему во все времена и у всех народов оно считалось хозяином и подателем жизни, “культурным героем“, подарившим людям орудия и приемы труда, автором законов, регулирующих отношения между людьми, права и обязанности, иерархию и структуры? Почему любой чукча или банту без тени сомнения, словно и раньше знал, принимает рассказ христианского или мусульманского миссионера о боге, дарующем личное бессмертие? В эпоху «научного атеизма» некий умный ребенок задал как-то вопрос: «Если чертей не бывает, откуда же известно, что у них рога и хвосты?».

Вы будете смеяться, но идея личного бессмертия при ближайшем рассмотрении вытекает из бессмертия КОЛЛЕКТИВНОГО.

В сознании современного западного человека «я» предшествует «мы», хотя фактически дело обстоит ровно наоборот. Задолго до моего появления на свет предки носят мои гены, а сообщество, к которому они принадлежат, передает мне через них свой язык и правила поведения, иерархию ценностей и «культурную память». Строго говоря, немалая часть моего «я» предшествует физическому существованию, а есть еще и часть, которая его переживет.

В некоторых первобытных культурах души умерших имеют обыкновение вселяться в своих новорожденных родственников (пережитки этого порядка сохранились в еврейском обычае нарекания имен), полисные греки стремились прославиться, дабы надолго остаться в памяти сограждан, герои «Властелина колец», подобно своим прототипам из скандинавской мифологии, стараются, чтобы жизнь их была «достойна песни». Даже если лично тебя забудут, ты все-таки будешь продолжать жить в своем социуме в твоих потомках, в результатах твоих трудов. Стало быть, божество, дарующее бессмертие, есть, в исходном моменте, не что иное как олицетворение сообщества, его, так сказать, полномочный представитель.

Да не какого-нибудь “сообщества вообще”, а вот именно того, конкретного, твоего сообщества, в котором ты родился и в котором имеешь шанс оставить след. Вспомните «Илиаду», где боги оказываются по разные стороны баррикады — каждый сражается на стороне жителей тех мест, где расположены его древние святилища. С гибелью рода-племени исчезает, естественно, и его бог, чем объясняется, в частности, наивный шантаж книги Теhелим: «Вот ужо погибну — и кто ж Тебе тогда, Господи, молиться-то станет, а?».

Многобожие — явление вторичное, возникающее с осознанием факта, что иноплеменник — тоже человек и с ним надо как-то взаимодействовать. Если ты признал суверенитет соседей на определенной территории, естественно, невозможно не признать над нею власти их божества. Например, история исцеления от проказы сирийского военачальника Немана из 2 Книги Царств 5,17: И сказал Нееман: <…> пусть рабу твоему дадут земли, сколько снесут два лошака, потому что не будет впредь раб твой приносить всесожжения и жертвы другим богам, кроме Господа. Автор текста, явственно, представить себе не может поклонение Богу Израиля на сирийской земле.

Захватывая новые территории, можно уничтожать/изгонять их население, сокрушая его алтари (так описывает происходившее в Ханаане книга Йегошуа бен Нуна), но ближе к исторической правде, вероятно, все-таки книга Судей: местные жители ассимилируются, внося в общий котел свою долю культуры (например, земледелие) и, естественно, часть своей религии. Вот в чем причина проклинаемого пророками поклонения ваалам — хозяевам полей.

Следующий этап — возникновение империй, т.е. государств, объединяющих, но не ассимилирующих различные народы и сообщества. В процессе включения в более крупные образования местные божества могут, например, собираться в общий пантеон. Так появляется эллинистический Олимп, мифология, объединяющая божества, бывшие прежде племенными, в одну семью с распределением ответственности по функциям: этот за солнце отвечает, тот — за луну, третий — за войну… Могут и идентифицироваться с божествами других мест, как в Риме, или встраиваться в структуру госрелигии, как в христианстве или исламе, но… теология среднестатистического верующего занимает, как правило, не слишком.

Он-то как раз прекрасно отличает главное, социологически значимое в религии — освящение структур и поддерживающие их ритуалы — от второстепенного — теоретической базы — и легко мирится с переименованием славянского бога земледелия Микулы в греческого епископа Николая Мирликийского или с тем, что в соседней деревне под именем Богородицы чтут не то, что у них, а совсем другое женское божество (соответственно, другую икону). Сопротивление (вплоть до вооруженного) возникает лишь при попытке древние обычаи отменять.

Еврейский монотеизм, т.е. Бог единый для всего человечества, тоже, в конечном итоге, сводится к имперскому опыту, только совсем иного плана. Нет-нет, мне совсем не нравится идея Фрейда, объясняющего моисееву монолатрию борьбой за власть между фараонами и жрецами и систематически путающего ее с настоящим монотеизмом, который прослеживается в ТАНАХе не раньше вавилонского плена.

В исходном моменте за монотеизмом стоит опыт сохранения культуры без территории, в чуждом и даже враждебном окружении: оказывается, к ЭТОМУ Богу можно взывать где угодно, если только ты сохраняешь верность Ему, т.е. практически — верность своей культуре, хранишь свое сообщество, и граница свой/чужой у тебя, пусть виртуальная, но всегда на замке. Взывай — и Он услышит! Отсюда, естественно, один шаг до представления, что к Нему может взывать кто угодно, если только этот кто-то хранит верность своему (не нашему!) сообществу и традиции, идея «Заповедей сынов Ноя»… но это нам уже не в тему.

Нам важно сейчас понять, почему в столь важных практических вопросах последнее слово остается за божеством, само существование которого является, вроде бы, чисто теоретическим. Думаю, что просвещенческую гипотезу заговора коварных попов с целью эксплуатации простодушных дикарей рассматривать мы не будем. Страх перед неизученными явлениями природы тоже не подойдет, поскольку об этих самых явлениях и способах обезопасить себя от них без технических средств защиты первобытный человек определенно знал больше современного горожанина. Но главное — судя по образу жизни последних первобытных культур нашего глобализованного мира — он куда лучше нас понимал опасность соперничества, потому что в мелком его сообществе любой серьезный конфликт легко перерастает во всеобщую свалку, угрожающую выживанию не меньше, а то и больше любого землетрясения.

И если человечество издревле верило, что нечто/некто в состоянии защитить от этой опасности, угрожающей всем и каждому, значит, каким-то образом оно в ходе истории проверило это. Можно обманывать одного человека всегда, можно обманывать всех некоторое время, но веками и тысячелетиями обманывать всех, да еще совершенно друг с другом незнакомых — технически неосуществимо. За такой верой может стоять только опыт. А он учит:

Полностью исключить соперничество никогда не удастся. Хотя бы потому, что без него немыслимы некоторые вещи, для выживания необходимые, например, выбор брачного партнера или… технический прогресс. Тот, кто изобрел колесо, наверняка подорвал освященную веками традицию, враз обскакал всех носильщиков и волочильщиков вместе взятых, что у них, вероятно, восторга не вызывало. Смею предположить, что такое хулиганство с рук изобретателю не сошло, что косвенно подтверждается известным греческим мифом о Прометее.

Никакие структуры, законы, иерархии не в силах предотвратить периодический выброс накапливающейся в небольшом сообществе агрессии и ненависти, следовательно, надо эту агрессию от своих отводить, обращая на… да на что угодно: на зверя (охота), на иноплеменника (война), и наконец, известный феномен “козла отпущения”, которого растят и травят в родном коллективе.



Всякое сообщество, охваченное насилием или каким-нибудь превосходящим его силы бедствием, добровольно бросается в слепые поиски «козла отпущения». Это поиски быстрого и насильственного средства против невыносимого насилия. Людям хочется убедить себя в том, что за их беды отвечает кто-то один, от кого легко будет избавиться. Р. Жирар «Насилие и священное».


И воззрят на того, которого пронзили

Он слаб, но он могуч.
Сам и не сам.
Безвинен перед всеми.
Враг всей земле и многих бед причина.
Убит, но жив.
А.К. Толстой

В бытовой, разговорной лексике “Козел отпущения” — это тот, на кого “сбрасывают пар”, когда истинный виновник неприятностей не установлен или недосягаем. Но в теории Рене Жирара это название становится термином, причем, термином центральным, значение его уточняется, и выясняются очень интересные вещи.

Христианский образ “непорочного агнца”, закланного за чужие грехи и пороки — явление вторичное. В исходном моменте жертва виновна или невинна не более и не менее чем те, кто ее приносит, потому что исходный момент — это момент кризиса, когда соперничество вырывается, как лава из жерла вулкана, момент хаоса и драки всех против всех. Понятно, что в такой свалке без убитых не обойдется, но жертвой в Жираровском смысле станет только один, причем, выявится он не раньше, чем “все против всех” превратится во “все — на одного”. Его убийство будет последним, ибо каждый видит в нем соперника, и каждый может успокоиться и счесть себя победителем, поскольку соперник устранен.



Для того чтобы подозрения всех против всех превратились в убежденность всех против одного, не требуется ничего, или почти ничего. Самая смехотворная улика, самое низменное предубеждение распространятся с головокружительной скоростью и почти мгновенно превратятся в неопровержимое доказательство. Убежденность растет как снежный ком, и каждый свою убежденность выводит из убежденности остальных <…>. Всеобщая твердая уверенность не требует иных подтверждений, кроме неотразимого безрассудного единодушия. («Насилие и священное»)


Смерть жертвы — наименьшее зло, ибо если всеобщая ненависть не сконцентрируется в одной точке, драка не прекратится, пока весь социум друг друга не перебьет, но вместо этого происходит первое в мире ЧУДО. Смертью одного человека вдруг оказалась побеждена неодолимая сила, грозившая гибелью всему роду-племени. Никто не понимает, как и почему это происходит, возникают разнообразные гипотезы, и можно, в принципе, проследить, какая из них положила начало какой культуре из многочисленных культур человечества.

Там, где на жертву, прежде всего, возлагали ответственность за братоубийственный хаос (ведь он кончился с ее смертью!) развивалась традиция охоты за черепами. Там, где упор делали на наступившем умиротворении, складывали предания о добром божестве, пришедшем из мира иного, дабы облагодетельствовать человечество, иногда в этих мифах жертва даже сама рекомендовала ее убить (это хорошо прослеживается в Евангелии от Иоанна).

Но всегда и везде случайно обретенный процесс чудесного спасения, даже не понимая его механизма, будут воспроизводить уже сознательно: сперва ритуально изображая хаос, распад, войну всех со всеми — так зарождалось то, что мы зовем карнавалом с опрокидыванием иерархии, безудержным соперничеством и отменой запретов вплоть до свального греха — и в заключение восстанавливая порядок после принесения жертвы — воспоминание об этом осталось, в частности, в обычае сожжения или бросания в реку соломенной куклы (русская масленица).

Но если в “архетипическом” прошлом жертва обнаруживалась стихийно, то при намеренном воспроизведении процесса ее нужно отбирать сознательно. По каким же критериям это происходит? В некоторых африканских культурах, не мудрствуя лукаво, всем парням самого агрессивного возраста давали сигнал удирать во все лопатки, а широкая общественность пускалась за ними в погоню, кого изловят — тот и пропал. Однако в большинстве культур избирать стали, в конце концов, самого беззащитного, за которого никто не станет мстить, ибо месть грозит вновь вызвать изгнанного было духа соперничества. Женщина или ребенок (где-то в Австралии, говорят, первыми кандидатами в жертву были дети, рожденные в результате карнавальных оргий), пленник, и наконец — животное.

При этом все они без исключения автоматически становятся причастны сверхъестественным силам, которым не обидно покорствовать. Среди традиционных русских святочных гаданий есть, в частности, вопрошание туши ритуально зарезанной свиньи, рассказывали даже, что это недоваренное порося, сочтя себя оскорбленным, на гадальщицу может кинуться и голову ей оторвать.



Конечно, в ритуале есть насилие, но это всегда насилие меньшее, воздвигающее плотину против насилия худшего; оно постоянно стремится возобновить самый полный мир, известный общине, — мир, возникающий после убийства из единодушия вокруг жертвы отпущения. Рассеять пагубные миазмы, постоянно скапливающиеся в общине, и вернуться к первоначалам — это одно и то же действие. Царит ли порядок или он уже нарушен, полагаться всегда нужно на одну модель, повторять нужно одну схему — схему победного преодоления всякого кризиса, единодушное насилие против жертвы отпущения. («Насилие и священное»)


Попробуем теперь воспроизвести схематический портрет «Жераровской жертвы»:


  1. Всеобщий враг и соперник, вызывающий ненависть вот именно своей похожестью, ибо стремится занять то же самое место, которого не поделить. В древнем исходном моменте, безусловно, так и было, но впоследствии бывало далеко не всегда. Чаще ему просто приписывают свои собственные поступки и намерения, в которых признаться стыдно. Например, кровавый навет на евреев был популярен, покуда его носители верили в эффективность человеческих жертвоприношений, а вот в гитлеровской Германии он практически не использовался, зато популярны были знаменитые «Протоколы», поскольку самим нацистам очень хотелось мирового господства. Это тем более заметно, когда жертвой является животное — на него, не мудрствуя лукаво, словесно возлагаются все грехи.

  2. В реале он достаточно слаб, чтобы не опасаться мести, но в то же время определенно причастен сверхъестественной силе, не важно, стоит ли она ближе к богу или к дьяволу — это может варьироваться как в пространстве — от культуры к культуре — так и во времени в культуре одной и той же (например, чередование анти— и филосемитизма).

  3. Субъект и объект первого в истории ЧУДА и как таковой источник веры в сверхъестественное, т.е. основополагающий компонент всякой религии, позволяющей подавлять соперничество и обеспечивать сотрудничество.

По утверждению Жирара, общество не может существовать без религии, а религия — без “козла отпущения” или хотя бы его пережитков. Прекращение братоубийственного соперничества есть чудо, ибо убийство (само по себе запретное!) оборачивается примирением (абсолютно необходимым).



Во всех феноменах первобытной религии, на всем земном шаре наблюдается тот же странный дуализм жертвенного поведения; обряд всегда предстает в виде убийства одновременно и греховного и необходимого, в виде прегрешения, которое в конечном счете тем желанней, чем кощунственней. («Насилие и священное»).


Это — противоречие, которому нет разрешения и объяснения нет. Достаточно вспомнить все неудачные попытки еврейской традиции рационализировать «акедат Ицхак» (то, что у христиан именуется «жертвоприношением Авраама», Быт. 22).

Итак, любое божество реальной религии сверхъестественно, т.е. непостижимо. Оно по определению противоречиво, ибо отражает противоречивость человеческого существования. Оно в ответе за традиции и новаторство, за иерархию и конкуренцию, оно — в лице жираровской жертвы — объединяет жизнь и смерть. Свидетельствует, что хотя логика — достойный и необходимый инструмент, все грани человеческого мира ею не охватить, что как бы ни расширял человек власть над природой, никогда он не будет властен над собственной судьбой. И наконец, олицетворяя малую общину, «референтную группу» всякой личности, он снимает противоречие между «я» и «мы», заменяя в индивидуальном восприятии «мы» на «ты».

Это та самая группа, что сперва была родом-племенем, потом стала соседской в земледельческой деревне, ремесленным цехом в средневековом городе, боевым отрядом в войске Чингиз-хана… Формы могут быть любыми, но обязательное условие — обозримость и из поколения в поколение переходящие межличностные отношения. Связи типа: «я (в Тель-Авиве) гайку делаю, а ты (в Нью-Йорке) для гайки делаешь болты», — тут не годятся.

В современном западном мире человек одновременно принадлежит к целой дюжине более или менее недолговечных сообществ — от семьи до пассажиров вечернего автобуса — но воспринимает он эту принадлежность как нечто необязательное, как бы постороннее к собственному «я»: с автобуса можно сойти, работу сменить, с женой развестись… Обязательства в отношении окружающих, поскольку вообще существуют, на самоидентификацию влияют очень слабо.

Только вот, к такой жизни человек от природы совершенно не приспособлен. Не может он себя мыслить просто как «я», а надо ему непременно думать, что «я» это, скажем, — еврей, мать-одиночка или хотя бы физик-теоретик. Не устоит его «я», не прислонившись к какому ни на есть «мы», а с этим у нас нынче напряженка. Не случайно так часты и большей частью безрезультатны в нашем мире поиски «смысла жизни», прежде по умолчанию заданного выживанием и процветанием родного сообщества, а теперь так вот и топчемся бесконечно «в ожидании Годо», который, может, никогда не придет, а может и вовсе не существует.

Но без смысла и цели нет ни стимула познавать мир, ни эталона, сравнивая с которым можно его описывать, а это означает, что человек-одиночка… теряет подход к реальности.



Восстание масс против «реализма», здравого смысла и всех «вероятностей мира» (Бёрк) было результатом их атомизации, потери ими социального статуса и всего арсенала коммуникативных связей, в структуре которых только и возможен здравый смысл. В их ситуации духовной и социальной неприкаянности здравое размышление над тем, что произвольно, а что планируемо, что случайно, а что необходимо, стало больше невозможно. (“Истоки тоталитаризма“).


Еще раз, медленно и внятно: Человек, лишенный устойчивого сообщества, не знает, кто он, в чем смысл его жизни, как воспринимать реальность и как действовать в ней. Под устойчивым сообществом понимается не любая группа, обладающая неким общим признаком — типа рыжих или владельцев автомобиля «субару» — но группа людей, знакомых между собой и признающих в отношении друг друга некие моральные обязательства, отделяющая себя от прочих границей свой/чужой. Случается нередко, что на вопрос о такой группе люди отвечают не совсем точно, применяя расширительное понятие, так в 1913 году гипотетический Рабинович мог называть себя «евреем», не задумываясь, что референтной группой его был не еврейский народ в целом, а всего лишь родная Касриловка. Не важно, главное, что она БЫЛА.

Там, где по какой-либо причине она исчезает, распад построенного на ней более крупного сообщества — от нации до цивилизации — вопрос в историческом масштабе не очень долгого времени. И первым предвестием такого распада будет исчезновение ее идеологического компонента, т.е. религиозной традиции.



Когда разлагается религия, то под угрозой оказывается не только физическая безопасность, но и сам культурный порядок. Институты утрачивают жизненную силу; каркас общества оседает и рушится; сперва медленная, эрозия всех ценностей стремительно нарастает; распасться может вся культура в целом, и в тот или иной момент она действительно распадается, как карточный домик. («Насилие и священное»




Продолжение следует

Subscribe

  • Аппарат против электората

    На последних выборах голосовала я за Ликуд… то есть, на самом деле, за Натаньягу. Хотя давно уже ходили более чем правдоподобные слухи, что…

  • На палубу вышел – а палубы нет

    Статья Софьи Рон-Мории содержит, в частности, описание кризисной ситуации в движении религиозного сионизма. Причин автор не разъясняет, поскольку…

  • Может быть кто-нибудь что-нибудь знает?

    В сообщениях насчет "короны" постоянно натыкаюсь на загадочную цифру "бессимптомных". Это кто? Предположим, тест у них выявил…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments

  • Аппарат против электората

    На последних выборах голосовала я за Ликуд… то есть, на самом деле, за Натаньягу. Хотя давно уже ходили более чем правдоподобные слухи, что…

  • На палубу вышел – а палубы нет

    Статья Софьи Рон-Мории содержит, в частности, описание кризисной ситуации в движении религиозного сионизма. Причин автор не разъясняет, поскольку…

  • Может быть кто-нибудь что-нибудь знает?

    В сообщениях насчет "короны" постоянно натыкаюсь на загадочную цифру "бессимптомных". Это кто? Предположим, тест у них выявил…