kassandra_1984 (kassandra_1984) wrote,
kassandra_1984
kassandra_1984

Categories:

Тоталитаризм как религия зла II

О безбожной религии

Бог для сердца отрада,
Человечья в нем стать.
Только дьяволов надо
От богов отличать.
Н. Коржавин

Невозможно не заметить, что упадок общества идет рука об руку с упадком религии, но заметить — еще не значит сообразить, за какую ниточку дергать, чтоб такой клубок размотать. Первое, что приходит в голову — через возвращение к традиции вернуться в здоровое прошлое. Такова рекомендация, например, Жоржа Бернаноса, Гилберта Кийта Честертона или Александра Солженицына. Но увы, традиционная религиозная элита занята большей частью либо распродажей символики под современные тренды-бренды, либо возведением китайской стены вокруг развалин былого великолепия.

В истории не бывает пути назад. Распавшуюся общину не воротить, а создавать надо новую, соответствующую экономической ситуации, такую, чтобы современный человек в ней дома себя почувствовал, не в историческом музее. Чтоб были в ней и ритуалы (но с понятной символикой!), и запреты (но не мешающие зарабатывать на жизнь!), и иерархия (но не чиновничья, а с реальным авторитетом). А уж заимствовать ли для этого теологию чужую, как римское христианство, собиравшее на общую молитву люмпена, раба и варвара, или развивать и совершенствовать собственную, как талмудический иудаизм, выстроивший на переломе «не нашей» и «нашей» эры новое «жизненное пространство» для растерянных и разметанных евреев — это по обстановке. Но те, кто это понимает, увы, не слишком типичны для современной религиозной среды. Ну, рав Кук, ну покойный любавичский ребе, у христиан, конечно же, Мень… притом, что даже эти, безусловно, незаурядные личности погоды не делают… пока что во всяком случае.

И видя, что с таким духовенством каши не сваришь, да к тому же в мире мегаполиса и глобализации, где сталкиваются и перемешиваются выходцы из самых разных культур, традиционная религия возбуждает скорее вражду, чем дружбу, большая часть интеллектуалов со всем пылом кинулась искать религию новую. Не случайно среди русских народников 19-го и немецких террористов 20-го века непропорционально много выходцев из семей священнослужителей, людей, чьи высокие моральные качества не могли отрицать даже враги. В сборнике «Вехи» 1907 года издания читаем, что самоотверженные ревнители прогресса впадают в самое настоящее идолопоклонство перед политикой, об этом открытым текстом писали и говорили всяческие “богоискатели” и “богостроители“, (см. в частности, известный роман Горького “Мать”). А уж пресловутая ленинская «партия нового типа» определенно больше на секту смахивает, чем на политическую организацию.

Присоединяясь к общине, созданной вокруг любой, даже самой вздорной или вредной идеи, человек для себя лично разрывает порочный круг одиночества, и безнадежности, обретает смысл жизни и путь к реальности. Причем, счастье свое он приписывает не факту обретения сообщества, но идее, вокруг которой оно создалось, признавая ее отныне единоспасающей для всех времен и народов. Естественно, он вполне бескорыстно и самоотверженно готов любой ценой навязывать эту идею глупому человечеству, не понимающему своего счастья.






Эти люди начали убеждать толпу, что любой из ее членов мог бы стать этаким величественным, всемирно значимым ходячим воплощением чего-то идеального, если только он присоединится к движению. Тогда ему больше не надо быть на деле верным, или щедрым, или храбрым — он автоматически стал бы воплощением Верности, Щедрости, Храбрости. (“Истоки тоталитаризма“).





Все адепты новых религий в истории, если помните, именно так и поступали, но замысел их удавался далеко не всегда и результаты были различны.

В обществе, где жива община, новая религия вызывает поначалу активное отторжение, но если повезет, образует некоторый симбиоз со старой (в России это называли, помнится, «двоеверием»), иногда может и положительно повлиять на внешнюю политику, культурные связи (как было с исламом на покоренных землях или с христианством, где оно насаждалось правительствами). А вот обществу распадающемуся, утратившему общинную структуру, можно легко и без боли навязывать сверху любую религию или не навязывать никакой, все равно никто ее всерьез не воспримет. Римляне дружно кадили перед статуей очередного императора, совершенно не реагировали на его ликвидацию, дружно шли кадить следующему и презирали первохристиан за глупые суеверия, побуждавшие голову класть за отказ поклоняться идолам — да ты хоть лоб разбей, идол — он бревно, бревном и останется, так стоит ли из-за таких мелочей?..

Но оказалось — таки да, стоило. Не из-за идолов дурных, а ради того, чтобы заново открыть опыт нелицемерного поклонения, без которого нет и не может быть социальной жизни. Христианство спасло Рим именно потому, что структурировало общество заново, но не за день, а за века, и не сверху, а снизу.

Христианский опыт стоит рассмотреть повнимательней не только потому, что Россия и Германия — страны христианской традиции, т.е. по ее образу и подобию выстроена структура обеих наиболее успешных тоталитарных идеологий, но и потому что римское общество времен возникновения новой религии по многим параметрам весьма напоминало современное наше.

Началось все с того, что ограбили провинции, рабов в латифундии нагнали, относились к ним как к расходному материалу, эксплуатировали до полного исчерпания, т.е. смерти, что обернулось неслыханной по тем временам экономической эффективностью и, как результат, подрывом материальной базы общины свободных крестьян… тот самый процесс, который отчаянно и безуспешно пытались остановить братья Гракхи.

Разоренные крестьяне бегут в города. Нет, работой их не умаривают, скорее наоборот, и даже, через некоторое время, хлебом и зрелищами задаром обеспечивать начинают, но тем более не в силах они конкурировать с рабами, вынужденными когтями и зубами бороться за выживание. В традиционной общине дети — опора родителей в старости и источник силы — будь то производительной или военной — для коллектива, так что создается режим наибольшего благоприятствования для их рождения и воспитания. В атомизированном мегаполисе эта непомерная нагрузка падает на парную семью, которая при общей нестабильности и сама уже становится непрочной. Так возникает бессмертный лозунг: Make love, not babies. Народ размножаться перестает, начинается прогрессирующее вымирание.

Одна из важных функций религии — обозначение границы, отделяющей своего от чужого. Это необходимо, чтобы сохранить численную обозримость, контакты, переходящие из поколения в поколение, и культурную среду, общность представлений, что такое хорошо, и что такое плохо, без которой, как без общего языка, невозможно элементарное взаимопонимание. В принципе, ни один язык другого не хуже, но немного толку будет от диалога, когда один на иврите спрашивает, а другой отвечает на суахили.

В анонимном же мегаполисе религия из средства сплочения превращается, повторим, в дополнительный источник раздора, вместо любви к своим, которых нет, возбуждая ненависть к посторонним, не от хорошей жизни вынужденным тесниться с тобой на одном пятачке. Именно эта реальность, а отнюдь не “шибко вумная” критика всяческих емельянов ярославских приводит к массовому отпадению от религии, ставшей ненужной и даже вредной там, где царит полный мультикультурализм, сиречь распад коммуникации и одичание всех и каждого, а население подразделяется на три основных группировки:

1) Рабы, для которых карьера, т.е. превращение себя в необходимых, есть единственный способ выживания, чтоб не пустили в расход. Они идут по трупам и со временем захватывают все престижные места. Естественный результат — зашкаливающая коррупция и разложение высших эшелонов власти. Так было в Риме, так было в России, где делали карьеру сыновья раскулаченных, в Германии этого не было, так что госаппарат функционировал исправнее. Но в Западной Европе в целом проблема уже возникла в зародыше с появлением массы т.н. «лиц без гражданства».

2) Шалеющие от безделья хлебозрелищники, которым все пофиг, кроме добывания выпивки (вариант — дозы). И посему с рабами конкурировать не пытаются, хотя очень на них в обиде.

3) Варвары. Вот с этими стоит разобраться подробнее.

Завоз их начинается с зарождением государства. Это не рабы, они имеют права, но не само собой разумеющиеся, по праву рождения, как коренные жители, а договорные. Обычно поначалу это — наемная дружина царя, на которую он может полагаться, в отличие от воинов-общинников, которые верны, прежде всего, не ему, а своему клану (вспомним хоть Урию-Хеттянина в войске Давида). Гвардию французского короля составляли шотландцы, а в Ватикане швейцарцы служат и по сей день. Со временем круг профессий расширяется, например, Петр Первый завозит ремесленников и военспецов из Голландии, Екатерина Вторая в Новороссию приглашает немцев-крестьян (русским освоение степей затрудняет крепостное право), а евреев-финансистов нанимает вообще вся Европа (у евреев, впрочем, положение сложнее из-за дополнительной функции “козла отпущения”). Долгие века они были немногочисленны, жили обособленно и проблемы не представляли.

С распадом общин коренных жителей ситуация резко меняется: часть варваров ассимилируется (как попытались евреи, правда, неудачно), а часть — становится господами. Сперва во дворе, потом в квартале, в городе, в государстве… А почему? А потому что у них-то община цела. Она их уберегает от одичания и вымирания, а прежние хозяева им — чужие, моральные обязательства в отношениях с ними, конечно, существуют, но… далеко не такие строгие как в отношении своих. У них и семья функционирует, они рожают и воспитывают детей, а главное — личным примером вдохновляют сородичей, и начинается нашествие варваров — мирное или военное, смотря по обстоятельствам — но, в общем, как ни прискорбно — оправданное, ибо свято место пусто не бывает.

Вот в такой ситуации, похожей на нашу, и происходит соответственно нечто похожее: начинается интенсивный религиозный поиск. Повсюду возникают секты, импортируются самые экзотические обычаи, интенсивно конкурирующие на возникшем “рынке идей”. И в Риме тоже есть безбожные варианты, типа стоиков или циников, но в конце концов побеждает все-таки христианство.

Начиналось оно, как и у наших интеллектуалов, с мелких групп единомышленников, что готовы были на подвиг и мученичество ради своих идей, а между собой ожесточенно грызлись. Те и другие были уверены, что нашли золотой ключик, отпирающий человечеству двери к совершенству и счастью. Те и другие создавали культуру, альтернативную массовому обществу, систему ценностей с религиозной структурой сознания.

Но кроме сходства важно не упустить и различия.

Христиане признавали греховность человека, т.е. наличие в его психике некоторых моментов, опасных для себя и других. «Спасение», обещанное Иисусом, было не более чем возможностью, сделав выбор в его пользу, сверхъестественно восторжествовать над собственным грехом, что, собственно, и было целью, к которой стремился каждый.

Да, они верили, что личная праведность и ритуальные практики произведут, в конце концов, ЧУДО спасения если не всего человечества, то хотя бы самых достойных, но исполнения обетования не от себя ожидали, а от Бога, так что никаких практических шагов для достижения “нового неба и новой земли” не планировали, а обустраивали жизнь здесь и сейчас. Терминология была у них, правда, новая — типа “искупленные”, “спасенные” и т.п., но создание этого “нового человека” отчасти относилось к компетенции небес, отчасти же сводилось к хорошо забытому старому.

Судя по посланиям апостола Павла, главным практическим вопросом было для них устроение общины — кого принимать, кого исключать, какие правила обязательны, какие факультативны — т.е. они сознательно и целенаправленно СТРОИЛИ сообщество с соответствующими запретами, иерархией и структурами. На будущее они работали не в смысле осуществления утопии, а в смысле создания крепкой семьи и успешного воспитания подрастающего поколения.

Разумеется, они были очень рады получить от императора приглашение во власть и не замедлили им воспользоваться, хотя цели такой изначально себе не ставили. Разумеется, стремились они эту власть — и тогда и потом — распространить на возможно большее количество двуногих всеми доступными методами, включая крещение оптом и инквизицию в розницу, и массовыми убийствами не брезговали, и далеко не всегда являли собою правило веры и образ кротости (вспомнить хоть семейство Борджиа!). Но держалась-то христианская цивилизация все-таки не на Александре VI и не на протопопе Аввакуме, а на скромных прихожанах из села или городского квартала, на коих и продержалась благополучно двадцать веков.

Для европейских же революционеров иерархия ценностей выстраивается ровно в обратном порядке. Некоторые из них, правда, связывали «светлое будущее» с возвращением к общинности — взять хоть тех же толстовцев, анархистов, или русских народников, но… Проект оуэнновских фаланстеров и толстовских коммун оказался пригодным лишь для немногочисленных энтузиастов, главным образом, из числа все той же интеллигенции. Во всяком случае, эта задача явно не была первоочередной. Предполагалось, что в результате революции и убирания всех препятствий община сама собою свободно возродится, и если даже нет — не беда, сверху в приказном порядке введем. Потому как никто не даст им избавления, ни бог, ни царь и ни герой, зато уж дорвавшись до власти, добьются они своею собственной рукой не только что освобождения, а всего, чего душа пожелает: “Течет вода Кубань-реки, куда велят большевики!”. И ежели, скажем, какая ни на есть река куда сама хочет без приказа течет, то надобно с ней разобраться.

Мало того, что сообществ они не строят, они и существующие разрушают без зазрения совести, потому как товарищ Жан-Жак Руссо давно уже объяснил, что человек по натуре добр и вред один от этих структур — убрать их, и тут же миллионы обнимутся и по правде-совести заживут. Последовательное проведение такой политики неизбежно требует






«раз и навсегда покончить с нейтральностью даже шахматной игры», т.е. с независимым существованием какой бы то ни было деятельности, развивающейся по своим законам. Любители «шахмат ради шахмат», кстати сравниваемые их ликвидаторами с любителями «искусства для искусства», представляют собой еще не абсолютно атомизированные элементы в массовом обществе, совершенно разрозненное единообразие которого есть одно из первостепенных условий для торжества тоталитаризма. (“Истоки тоталитаризма“).





В одной книжке Ханны Арендт есть интересное наблюдение: Практически все революции 19 — 20 веков спонтанно порождали советы. Не привычный нам «совок» — бюрократические госконторы, подчиненные к тому же партийному руководству, а настоящие — избранные руководящие органы небольших сообществ: Нам следовало бы обратиться к Февральской революции 1917-го в России и Венгерской революции 1956-го,<…> В обоих случаях советы распространились повсеместно, совершенно независимо друг от друга: советы рабочих, солдат и крестьян в случае России, самые разнообразные виды советов в случае Венгрии: советы жителей кварталов, районов, так называемые революционные советы возникшие в ходе уличных сражений, советы рабочих и художников, рождённые в кафе Будапешта, советы студентов и молодёжи в университетах, советы рабочих на фабриках, советы в армии, среди служащих, и т.п. Некоторые, конечно, быстро распались бы, но многие, если бы им не помешали, могли бы стать зародышами настоящих общин… Могли бы, но не стали. Почему?

На этот вопрос правильно ответили матросы Кронштадта: «За советы, но без коммунистов!».






С самого начала советы представляли смертельную угрозу для партийной системы во всех её формах, и этот конфликт обнаруживался везде, где рождённые революцией советы обращались против партии или партий, единственной целью которых всегда была революция. (“О революции“).





Обратите внимание: христиане упорно работают над реально достижимым, тем, что не превышает сил человеческих, мифические же компоненты своей веры оставляют на усмотрение Всевышнего. А революционеры, наоборот, смело берутся за задачи божественные, типа создания нового человека, нового неба и новой земли, высокомерно пренебрегая объективной реальностью в надежде, что ее им организуют “законы истории”, в мифическом характере которых сознаваться упорно не хотят.






Этих людей связывает вместе крепкая и искренняя вера в человеческое всемогущество. Их нравственный цинизм, их вера, что все дозволено, основываются на глубоком убеждении, что все возможно.<…> они <…> обмануты своей наглой тщеславной идеей, что можно делать все, и собственным презрительным убеждением, что все существующее есть лишь временное препятствие, которое высшая организация непременно преодолеет. (“Истоки тоталитаризма“).





Оно и логично — если Бога нет, самим придется за него отдуваться.

Первое поколение приверженцев новой веры тут и там в социальном смысле практически идентично: восторженные фанатики, готовые жизнью и свободой платить за свои убеждения.






Старая присказка, будто бедным и угнетенным нечего терять, кроме своих цепей, неприменима к людям массы, ибо они теряли намного больше цепей нищеты, когда утрачивали интерес к собственному благополучию: исчезал также источник всех тревог и забот, которые делают человеческую жизнь беспокойной и исполненной страданиями <…> радикальное отсутствие личной заинтересованности, циничное или скучливое равнодушие перед лицом смерти или иных личных катастроф, страстная привязанность к наиболее отвлеченным понятиям как путеводителям по жизни и общее презрение даже к самым очевидным правилам здравого смысла. (“Истоки тоталитаризма“).





Но каковы бы ни были причины, самопожертвование в любом случае требует свободного выбора, отказа от любых препятствующих обязательств и связей. Евангелие констатирует: Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня; (Мф.10,37). Происхождение роли не играет — “нет ни эллина, ни иудея”, т.е. граница свой/чужой есть де факто граница общины, расширение этих границ происходит посредством убеждения как можно большего числа людей сделать личный выбор и присоединиться к ним, спасая самих себя и приближая свыше запланированное спасение мира. Судьба человека зависит от него самого, от его готовности исполнить волю Всевышнего.

Аналогично решается вопрос и в талмудическом иудаизме: даже вполне однозначные указания ТАНАХа Никто рожденный от незаконного брака и никто из его потомков — даже до десятого поколения — не может войти в общество Господа. Никакой аммонитянин или моавитянин и никто из их потомков — даже до десятого поколения — не может войти в общество Господа. (Дварим 23,1-3)… неизменно перетолковываются мудрецами так, что первичным оказывается вхождение в общину, Талмуд горой встает на защиту геров, когда кто-то пытается происхождением их попрекать.

Революционеры же новые ячейки при случае создать, разумеется, не отказываются, но поскольку спасение мира неизбежно осуществится «законами истории», личные убеждения решающей роли не играют. Они ведь, равно как личный характер, достоинства, недостатки и т.п. значимы только в общении с другими людьми, а в массе все на одно лицо. Дело не в том, в чем в данный момент видит свою цель отдельный пролетарий или даже весь пролетариат. Дело в том, что такое пролетариат и что он, сообразно этому своему бытию, исторически вынужден будет сделать.

Стало быть, пролетарии “ровнее других” независимо от личных убеждений, слов и дел каждого, а просто — по праву рождения. Вышли мы все из народа/ Дети семьи трудовой, /Братский союз и свобода/Вот наш девиз боевой! Даже если бы «расовые теории» нацистов не были полным бредом с научной точки зрения, они все равно были бы враньем, ибо утверждают, что отношения между людьми определяются одинаковостью угла черепа. Или, соответственно, у коммунистов «братством по классу».

В религии происхождение начинает играть роль лишь после того, как общины обретают устойчивость и оно становится маркером принадлежности. Родившиеся в одной деревне друг друга знают, одним порядком живут, в одном храме по одному обряду общему богу молятся, они друг другу — свои. А жители соседней деревни, при полной идентичности расового и классового происхождения и даже теологических воззрений — иной раз уже чужие. В идеологии же происхождение от начала конвертируется в претензию на какие-то пряники. Не даром в Москве времен моей молодости можно было услышать: Вышли мы все из народа/Больше в него не пойдем!

Но поскольку на всех пролетариев постов руководящих не напасешься, непременно придется выяснять, кто у нас тут самый пролетаристый. В результате обыкновенно получается, как описано у Брехта:






У нас в институте был младший сотрудник, который не мог отличить протон от яйцеклетки. Он был убежден, что еврейское засилье в государственном аппарате мешает ему сделать карьеру, и потому вступил в партию.





Институт, конечно, жалко, но… согласитесь, жалко и партию. Человек, вступивший в нее с явной целью уничтожить более удачливого соперника, на евреях не остановится. С того момента, как зависть из порицаемого и подавляемого инстинкта превращается в добродетель, он становится реально опасным для всех и каждого, ибо нет человека, которому он при определенных условиях не мог бы позавидовать, независимо от расы, национальности и социального происхождения этого последнего. Романтизацию зависти невозможно проглядеть в классическом «житии» тоталитарной религии — «Как закалялась сталь». Не случайно автор ее трудился, пока не заболел, не где-нибудь, а вот именно в ведомстве тов. Ягоды, но на счастье свое успел умереть раньше, чем тот сам угодил в мясорубку.

Сравните с наставлением апостола Павла: «Каждый оставайся в том звании, в котором призван» (1.Кор.7,20). В общине на пути перерастания психологической зависти в деятельное соперничество стоит множество препятствий: иерархия, разделение функций (женщина мужчине не конкурент, слишком различны сферы деятельности), вызывающее угрызения совести порицание от имени божества и т.п. Разумеется, все это не панацея, рано или поздно кризис настанет и сообщество кинется на поиски «козла отпущения», но в безобщинной массе подавляющее большинство людей живут в состоянии перманентного кризиса, ибо даже при улучшении материального положения они не в силах воспринять ситуацию как норму.

Свидетельствует Горький:






Весовщиков не принимал участия в спорах. Он оставался дольше всех и один на один с Андреем ставил ему угрюмый вопрос:
— А кто всех виноватее?
— Виноват, видишь ли, тот, кто первый сказал — это мое! Человек этот помер несколько тысяч лет тому назад, и на него, сердиться не стоит! — шутя говорил хохол, но глаза его смотрели беспокойно.
— А — богатые? А те, которые за них стоят?
Хохол хватался за голову, дергал усы и долго говорил простыми словами о жизни и людях. Но у него всегда выходило так, как будто виноваты все люди вообще, и это не удовлетворяло Николая. Плотно сжав толстые губы, он отрицательно качал головой и, недоверчиво заявляя, что это не так, уходил недовольный и мрачный.
Однажды он сказал:
— Нет, виноватые должны быть, — они тут! Я тебе скажу — нам надо всю жизнь перепахать, как сорное поле, — без пощады!





С конца 19 века и по сей день в воздухе не перестают витать всевозможные теории заговоров: масоны и иезуиты, ЦРУ, даже английская королева, ну и, конечно же, неизбежные евреи. При ближайшем рассмотрении из всех этих схем немедленно лезут белые нитки, но это, по большому счету, никого не смущает, потому как ищет-то народ вовсе не заговорщиков — ищут потенциальную жертву.

На самом деле, как правильно объясняют хохол и Жирар, «виноваты» все люди вообще. Избранный козел отпущения, ничем принципиально от других-прочих не отличается, а значит… надо его пометить. Что и делается посредством «революционной теории» — той самой, которую, как правильно отмечал Ленин, пролетариат не способен создать сам, ее должны изготовлять интеллектуалы, причем, они даже не обязаны придумывать что-то новое.

Как показывает опыт, под тоталитарную идеологию можно заточить ЛЮБУЮ идею. Ханна Арендт не случайно начинает свой капитальный труд с истории идей, скомпилировавшихся впоследствии в нацизм (жаль только, что с большевизмом такой же работы не проделала!) и демонстрирует, что сами по себе, по отдельности, они вовсе не столь ужасны. Тоталитарной, т.е. способной завоевать массы, идея становится лишь по мере пригодности для натравливания толпы на обреченный сегмент общества. На сегодняшний день, например, имеет хождение (пока что недостаточное для захвата власти) идея «борьбы с глобальным потеплением», сиречь остановки технического прогресса и расправы со всеми его носителями, перекроенная из безобидного лозунга защиты окружающей среды. В Израиле давно уже стала тоталитарной, хотя, слава Богу, не имеет шансов, идея «мира любой ценой», за которой однозначно просматривается стремление натравить толпу на религиозных сионистов — главную угрозу власти левой элиты.

Говорят, что человек массы легче поддается манипуляции, чем человек общины, но это не совсем так. Человек массы с удовольствием ухватится только за идею «кто всех виноватее», а человека общины, даже если он поверит манипулятору, на погром вдохновить не так легко — он сперва учтет свои собственные интересы, свою традицию, мнение общинных авторитетов… Иными словами: община ищет жертву только в ситуации кризиса, масса же ищет ее ВСЕГДА, потому что каждый человек массы подсознательно, но безошибочно определяет свою ситуацию как неправильную, противоестественную, а никакого способа ее изменить, кроме жертвоприношения, он не знает.

Итак, задача интеллектуалов — создателей «революционной теории» — подобрать социальную группу, подходящую под вышерассмотренное определение Жирара.

1. Всеобщий враг и соперник, вызывающий ненависть вот именно своей похожестью, ибо стремится занять то же самое место, которого не поделить.

Это может быть, например, буржуй, у которого всегда будут контры с пролетарием по поводу дележки совместно испеченного пирога. Помните «Рабочую марсельезу»?

Кулаки-богачи жадной сворой
Расхищают тяжелый твой труд.
Твоим потом жиреют обжоры,
Твой последний кусок они рвут.
Голодай, чтоб они пировали,
Голодай, чтоб в игре биржевой
Они совесть и честь продавали,
Чтоб глумились они над тобой.

Прекрасно подходит также еврей, реально и успешно конкурирующий в той же Польше или Румынии с нарождающейся местной буржуазией, а в России — с интеллектуалами «почвенной нации» (см. скулеж Куприна).

2. В реале он достаточно слаб, чтобы не опасаться мести, но в то же время определенно причастен сверхъестественной силе, не важно, стоит ли она ближе к богу или к дьяволу — это может варьироваться как в пространстве — от культуры к культуре — так и во времени в культуре одной и той же.

Чередование анти— и филосемитизма мы уже упоминали выше, но вспомним разговоры о злодейском Израиле, по своему желанию вызывающем землетрясения, ведущем войну посредством ураганов и цунами.

3. Источник веры в сверхъестественное и как таковой необходимый компонент всякой религии, позволяющей подавлять соперничество и обеспечивать сотрудничество.

Вот в этом носители современного «научного» мировоззрения ни за что не сознаются, хоть на дыбу их вздерни, но кто не верит — пусть проверит. Один и тот же образ фюрера без всякого предварительного сговора стихийно возник в России, Германии и Китае. Это не просто харизматический лидер, прирожденный вожак, это, непременно, носитель ТАЙНОГО ЗНАНИЯ о законах природы и истории. У него одного связь по прямому проводу с «высшей силой», именуйте ее хоть божеством, хоть расой, хоть классом, но любое разногласие с вождем в истолковании ее воли — не просто заблуждение, а — святотатство.

И расправа с избранной жертвой производится тоже по всем правилам соответствующего искусства. Обратите внимание на странную амбивалентность тоталитарного террора: он и тайный, и явный, необходимый и недопустимый одновременно. Советские газеты, митинги, радио 24 часа в сутки призывают врагов народа расстреливать как бешеных собак, а в приговорах пишут загадочное «десять лет без права переписки». Гиммлер, выступая перед офицерами СС в Познани 4 октября 1943 года, говорит об уничтожении европейских евреев: «Это не записанная и никогда не подлежащая записи славная страница нашей истории», — хотя о необходимости «окончательного решения» нацисты разглагольствовали давно и вполне откровенно.

Подведем итоги:

Настоящая религия существует только на основе структурированной, иерархической общины, где все знают всех, обладают одинаковой картиной мира и правилами поведения, иногда она даже создает такую общину. Тоталитарная квазирелигия зарождается в общине, но распространяется и развивается только в аморфном обществе массы, «одиночества в толпе».

Настоящая религия, конечно, тоже сулит «светлое будущее» в виде «нового неба и новой земли» или хотя бы индивидуальной перспективы посмертного блаженства, но возможности «человекоразмерного» существования создает здесь и сейчас. Квазирелигиозная идеология может только обещать в будущем, одновременно разрушая сегодня.

Настоящая религия открыто декларирует свою веру в сверхъестественное, т.е. неподвластное человеческому разуму, хотя и подтверждаемое человеческим опытом. Именно опытом, закрепленным в традиции, она предлагает руководствоваться при решении практических вопросов. Тоталитарная квазирелигия реальности внимания уделяет мало, истово веруя, что практические проблемы разрешатся сверхъестественными «законами истории».

Настоящая религия имеет всегда одну-единственную цель: предотвратить возврат взаимного насилия («Насилие и священное»). Квазирелигиозная идеология, поощряя зависть, натравливает людей друг на друга.

Сверхъестественный объект поклонения настоящей религии — гарант порядка, примирения, поддержания условий, в которых сообщество может жить и не умереть. Сверхъестественный (неявно) объект поклонения квазирелигиозной идеологии тоталитаризма требует от своих адептов прежде всего разрушения, поощряет соперничество и раздор. Иными словами, господа идеологи ПОКЛОНЯЮТСЯ ДЬЯВОЛУ, воплощением коего является не кто иной как фюрер.

Не случайно дьявола именуют “отцом лжи”, который принимает вид Ангела света (2Кор.11,14), т.е. притворяется, будто может дать все, что привыкли люди ждать от божества, и даже более, не требуя взамен никаких усилий, тогда как на самом деле это попросту не в его власти. Тоталитарная квазирелигия камень вместо хлеба подсовывает изголодавшемуся по нормальным отношениям человеку массы, заманивая его болотными огоньками грандиозного жертвоприношения, которое навсегда решит все проблемы и обеспечит рай на земле.

Настоящая религия приносит жертву, чтобы погасить разгорающееся пламя междуусобицы. Квазирелигиозная идеология раздувает пожар насилия, который, в конце концов, охватывает все общество.

Продолжение следует

Subscribe

  • Государство – это…

    Вселенский опыт говорит, что погибают царства не оттого, что тяжек быт или страшны мытарства. А погибают оттого (и тем больней, чем дольше), что…

  • Про Сола Алинского и не только

    Ненавистники знати, вы хотели того ли? Не сумели понять вы Народа и Воли. Он в подобной заботе нуждался едва ли, - Вас и на эшафоте мужики…

  • (no subject)

    Только что обнаружила: немцы про "корону" замечательный неологизм придумали: ПЛАНДЕМИЯ.

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments