kassandra_1984 (kassandra_1984) wrote,
kassandra_1984
kassandra_1984

Миф о мифе II

Подмена

И вот… Но это ерунда,

И было все не так!

А. Галич

Если она исчезнет, мифологический сюжет либо забудется, либо переосмыслится – старый кувшин наполнится новым содержимым. Очень яркий пример такого процесса дают мифы христианства – они сравнительно молоды и оттого хорошо документированы. Несложная историческая реконструкция позволяет установить, что Иисус из Назарета был казнен как политический преступник (не будем спорить, насколько заслуженно) – один из многих, кто в те беспокойные времена объявлял себя освободителем, царем-мессией, что, разумеется, не нравилось ни римским оккупантами, ни сотрудничавшему с ними местному еврейскому начальству.

Через несколько поколений в общинах, где создавались евангелия, нелояльность к римской власти стала делом нежелательным и опасным. Естественно, эту власть представляют уже не враждебной, а скорее благожелательно-нейтральной, Иисуса-де перед ней оклеветали евреи из-за якобы возникших теологических разногласий, в то время как на самом-то деле настоящими бунтовщиками были они сами.

Византия, а за ней и средневековая Европа видит в Иисусе, прежде всего, аскета, осуждающего и отвергающего грязный и грешный мир ради посмертного блаженства. Властям он не противится, не потому что согласен с их действиями, а потому что совершенная покорность обеспечивает пропуск в рай. Евреи, соответственно, представляются бунтовщиками и низменными материалистами.

В эпоху Возрождения покорность уже не котируется, зато всплывает идея «теологических разногласий», которые, впрочем, быстро сводятся к мнимому «обрядоверию» противников Иисуса, поскольку именно против обрядоверия господствующей католической церкви ведут борьбу сперва гуманисты, потом протестанты, а потом и идеологи просвещения. Евреи в этой схеме оказываются жуликами, утверждающими эффективность ритуалов для достижения загробного блаженства (ну, совсем как католики, что индульгенции продают!), т.е. в сравнении со средневековьем разворот на 180о.

И наконец, в двадцатом веке всяческие «теологии освобождения» поднимают на щит образ Иисуса-борца против чужеземного ига, в противоположность гадкому коллаборационисту Кайяфе.

Всякий раз поворот происходит посредством нового, как бы «правильного прочтения» преданий, еврейская традиция эксплицитно утверждает, что все будущие толкования изначально сокрыты в тексте и потомкам остается лишь обнаружить их. Очень интересно, например, сопоставить «Кольцо Нибелунгов» с «Властелином колец». Дословного повторения сюжета там, правда, нет, но тут и там используются те же мотивы из германской/скандинавской мифологии: кольцо, созданное злой силой, обещающее всевластье, но приносящее только гибель, «полурослик», владеющий этим кольцом, любовь доблестного героя к женщине более высокой расы, возрожденный «сломанный меч»... Но тем более заметны различия.

Не сомневаюсь – Вагнер искренне верил, что «возвращается к древнегерманским истокам», но получился-то у него в результате типичный постмодернизм, т.е. принципиальная аморальность, неразличение добра и зла. Вотан не верховное божество, а какой-то закомплексованный неврастеник, Зигмунд с Зиглиндой не за кровосмешение наказаны, а расплачиваются за чужую (вотанову) жадность, Зигфрид память теряет и не ведает, что творит… в общем, хотят все как лучше, выходит как всегда и кончается «гибелью богов». Не будучи специалистом по германской мифологии, я, тем не менее, заявляю: «Не верю!», - ибо мифы всех народов есть инструкции по выживанию, и никогда – вариации на тему: «Все равно плохо».

Сравните с версией глубоко верующего христианина Толкиена: Добро и Зло все те же. И эльфы, и гномы судят о них одинаково. В Золотом Лесу человек различает их так же, как в отчем доме. Да, Толкиен тоже сохраняет присущий германской мифологии трагизм, но... «Я хотел спасти Шир, и теперь он спасен, но не для меня. Так часто бывает, когда нужно что-то спасти: кто-то должен отказаться от него, потерять для себя, чтобы сохранить для других», - объясняет Сэму Фродо. «Я ухожу. Я не утешаю тебя, потому что неизбывно горе в этом круге мира.<…>Мы, отвергшие Тьму, отказавшиеся от Кольца, устоим и перед последним испытанием: уйдём в печали, но не в отчаянии», - говорит супруге Арагорн. Утраты не бессмысленны и трагедия не безысходна.

Вышеупомянутые "Сказания о титанах" – замечательный пример точного пересказа мифологических сюжетов при выворачивании содержания с точностью до наоборот. Греки повествуют о наведении в мире порядка и обуздании темных сил хаоса, а наш советский философ создает антитоталитарную эпопею, пламенный протест против власти ради власти, стрижки всех под одну гребенку и выстраивания в колонну по четыре для маршировки в светлое будущее. Хотя, такие резкие повороты, конечно, исключение. Как правило, переосмысление мифа происходит постепенно, незаметно для самих его носителей. Проще всего рассмотреть это на примере сюжета, всем нам знакомого – сказки о спящей красавице.

Сказка о свободе выбора

Она должна узнать свое несчастье

Г. Герц

Начинается все с капли крови… той самой капли, что превращает девочку в девушку, и с этого момента она пребывает как бы в анабиозе, законсервированная в ожидании своей судьбы. В традиционных обществах женщины в брак вступают рано, и в этом есть глубокий смысл: именно в этом возрасте психика достаточно гибкая, чтобы приспособиться к условиям новой семьи, в которую предстоит войти, и достаточно сильная, чтобы отвоевать себе там "место под солнцем", заставить с собой считаться. Именно в этом возрасте выдали замуж няню Татьяны, а мама четырнадцатилетней Джульетты замечает ей: "В Вероне многие из знатных дам тебя моложе, а детей имеют".

Но пока суженный на горизонте не появился, приложить энергию не к чему, к участию в выборе ее не допускают – ей остается только пассивно ждать. Ему, впрочем, тоже. За обоих все решает судьба, проще сказать – семья. Помните, как у Пушкина в пересказе традиционного сюжета:

И жених сыскался ей,

Королевич Елисей.

Сват приехал, царь дал слово,

А приданое готово:

Семь торговых городов

Да сто сорок теремов.

А теперь посмотрим, как преобразует эту сказку XIX век.

…Дочь короля Рене, слепая Иоланта, живет за широкой спиной батюшки, в уединенном замке, окруженная любящими и преданными людьми, не подозревая о своей неполноценности. Но ощущает внезапно беспокойство, тревогу без видимой причины… да, вероятно, в организме идет та самая перестройка, время пришло. Любящий отец, по традиции, за нее все уже решил, остается только провести курс лечения, и предназначенный жених, герцог Роберт, разбудит ее своим поцелуем. Как вдруг…

…Нет, так не будет, - заявляет авторитетный медик. Не будет исцеления во сне. Мадемуазель должна САМА решить, желает ли она исцеления, не поможет даже согласие из доверия к любящему отцу. Разумеется, это трудно, опасно, рискованно, но другого пути нет. Отец не в силах подвергнуть дочь такому испытанию, она, как положено, по сюжету, засыпает. В нужный момент, как положено, чисто случайно, в заколдованный замок забредает принц, но… у него оказывается раздвоение личности. Предназначенный семьей герцог Роберт вовсе не хочет вслепую жениться на Иоланте, он себе сам, по собственному выбору, другую нашел. А предназначенный судьбой Водемон с ходу было влюбляется, но…

Какая мысль – она слепая! То есть, я-то, как бы, ее избрал, но она-то избрать меня не может, она же не видит меня, а котом в мешке я быть не согласен. Вот тут у Чайковского звучит чудесный речитатив о свете:

Кто не знает блага света,

Тот не может жизнь любить:

Мир земной, во мрак одетый,

Должен сердцу чуждым быть.

Но Иоланта возражает: Ты ошибся, нет, рыцарь, нет, я воспринимаю мир, пусть и не совсем как ты, но я не сплю в ожидании поцелуя, я способна избрать и избираю тебя. Я готова на страдания ради своего решения и своей любви!

Вот теперь все в порядке: Роберт получает свободу, Водемон – руку Иоланты, Иоланта обретает зрение – хэппи-энд!

XIX век в Европе – век резких изменений массового сознания, и прежде всего – представлений о правах и обязанностях личности, о требованиях, какие вправе или не вправе предъявлять ей сообщество, и соответствующее переосмысление мифов идет полным ходом. Вспомнить хоть того же Прометея: еще вчера он был примером по заслугам наказанного мятежника, а нынче… послушайте Гете:

Ты можешь, Зевс, громадой тяжких туч

Накрыть весь мир,

Ты можешь, как мальчишка,

Сбивающий репьи,

Крушить дубы и скалы,

Но ни земли моей

Ты не разрушишь,

Ни хижины, которую не ты построил,

Ни очага,

Чей животворный пламень

Тебе внушает зависть.

Нет никого под солнцем

Ничтожней вас, богов!

Дыханием молитв

И дымом жертвоприношений

Вы кормите свое

Убогое величье,

И вы погибли б все, не будь на свете

Глупцов, питающих надежды,—

Доверчивых детей

И нищих. <…>

Вот я — гляди! Я создаю людей,

Леплю их

По своему подобью,

Чтобы они, как я, умели

Страдать, и плакать,

И радоваться, наслаждаясь жизнью,

И презирать ничтожество твое,

Подобно мне!

Итак, содержимое нашего "кувшина" принципиально изменчиво, зато форма – практически постоянна. Собственно, она и есть в значительной степени то, что именуется «традицией». Она обеспечивает связь поколений, общий язык, на котором ведут они свою дискуссию – нет, не «передача в неизменности», как полагает Флавий, но и при самых острых разногласиях сохранение общих средств выражения и системы понятий. Сколь бы ни был спор непримиримым, он никогда не окажется диалогом глухих, ибо даже решительно не принимая позиции собеседника, мы, тем не менее, понимаем, что он имеет в виду.

Для передачи содержания, увеличения наших шансов на выживание в этом мире, важно в первую очередь то, ЧТО мы хотим сказать. Для сохранения преемственности и существования сообщества как такового важнее всего, КАК мы это говорим. Никто ведь не обязывал Герца сочинять свою пьесу, ставшую либретто «Иоланты», по канонам "спящей красавицы", как-то так само собой получается, и никого это не удивляет. Никого не удивляет и, скажем, использование Константином Симоновым («Сын артиллериста») сюжета, который христиане называют «жертвоприношением Авраама», а евреи «акедат Ицхак», не шокирует экзистенциалистский вариант «Антигоны» Ануя. И уж, конечно, даже слепой не проглядит идентичность конструкции страшилки «глобального потепления» и любого из христианских апокалипсисов.

Так можно ли согласиться с утверждением евангелиста: «Никто не вливает вина молодого в мехи ветхие: иначе молодое вино прорвет мехи, и вино вытечет, и мехи пропадут; но вино молодое надобно вливать в мехи новые». (Мк. 2,22)? Похоже, что дело обстоит как раз наоборот.


Окончание следует

Subscribe

  • Аппарат против электората

    На последних выборах голосовала я за Ликуд… то есть, на самом деле, за Натаньягу. Хотя давно уже ходили более чем правдоподобные слухи, что…

  • На палубу вышел – а палубы нет

    Статья Софьи Рон-Мории содержит, в частности, описание кризисной ситуации в движении религиозного сионизма. Причин автор не разъясняет, поскольку…

  • Может быть кто-нибудь что-нибудь знает?

    В сообщениях насчет "короны" постоянно натыкаюсь на загадочную цифру "бессимптомных". Это кто? Предположим, тест у них выявил…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments