kassandra_1984 (kassandra_1984) wrote,
kassandra_1984
kassandra_1984

В народе и между народами I

- Феодал, - закричал на него патриот,
- Знай, что только в народе спасенье!
Но Поток говорит: Я ведь тоже народ,
Так за что ж для меня исключенье?
А к нему патриот: Ты народ, да не тот!
               А.К. Толстой


Один в поле не воин

Что-то с памятью моей стало,
Все, что было не со мной, помню.

        Р. Рождественский

У кого чего болит – тот о том и говорит.  Практически весь 19 век западная цивилизация устами самых талантливых своих представителей говорила о болезненной проблеме противостояния личности и общества.  Либо – в виде традиций, общепринятых стереотипов поведения, как, например, в "Страданиях молодого Вертера", -  либо непосредственно лицом к лицу – как в сказках Андерсена: преследуемый всем птичьим двором Гадкий Утенок, покидающая навеки свою семью Русалочка… Не зря эти сказки такие печальные, и если встречается в них счастливый конец, то всегда один: отверженный и непонятый герой обретает сообщество, где его оценят и полюбят.

Но куда более типичен, конечно, конец трагический: отрицательная толпа стаей диких бизонов  топчет свободолюбивого положительного индивида. От "Обыкновенной истории" Гончарова до "Атлант расправил плечи" Айн Рэнд. Принадлежность к сообществу, обязательства, которые она накладывает, воспринимается как нечто противоестественное, как обуза, мешающая жить и разворачиваться во всю могучую силу своей личности, каковая личность считается изначально безгрешной, так что если гадкие "структуры" перестанут, наконец, ей мешать, она быстренько организует нам райское блаженство.

Думаю, самый радикальный вывод из подобных теорий сделал Эммануэль Левинас: Холокост был бы невозможен, если бы каждый человек всякого встречного-поперечного воспринимал как единственную и неповторимую личность, а не как единицу, принадлежащую к "неправильному" сообществу. В порядке домашнего задания хотела бы предложить господину Левинасу, не дожидаясь следующего Холокоста,  повоспринимать как неповторимую личность каждого встречного в часы пик в метро хоть Москвы, хоть Парижа, и честно доложить, какие чувства ихняя неповторимость у него вызвала.

Не то чтобы я эти самые "структуры" считала совершенными или начальство непогрешимым, но, как давно уже известно, каждый народ имеет именно такое  правительство, какого заслуживает. Вопрос, кто прав и кто виноват в споре между индивидом и коллективом – не что иное как известная проблема яйца и курицы.  Биологически человек на самодостаточность не запрограммирован, "найти себя" – значит, найти то целое, частью которого ты с удовольствием являешься при жизни, был до рождения и останешься после смерти.

Нет-нет, не подумайте, это безо всякой мистики, одни наблюдаемые факты: язык, культура, ментальность – неотъемлемые части моего "я", но они уже были, когда меня еще не было, и то, что внесла я в эту самую культуру, будь то даже единственный взмах крылышка мотылька, будет воздействовать на жизнь далеких потомков. Современный Запад об этом позабыл, и потому неспособен разрешить талмудическую дилемму о "наказании" за почитание родителей и охрану окружающей среды. На этом, как известно, сломался известный отступник Элиша бен Авуя (он же "Другой"). А ведь ответ-то прост как правда: соблюдение заповедей (в данном случае, кстати, вполне обоснованных рационально!) может оказаться для индивида источником смертельной опасности, но несоблюдение – для сообщества верная гибель. Весьма достойные индивиды всех времен и народов нередко предпочитали отдать свою смертную жизнь за сообщество – надежду бессмертья.

Столь же легко разрешима еще одна любимая проблема "научных атеистов": Ссылку на древние авторитеты товарищи ничтоже сумняшеся принимают за доказательство правильности высказываемого мнения, тогда как на самом деле доказывается не более чем его совместимость с традицией, да и та, зачастую, методом «пришей кобыле хвост»,  так что равно совместимыми оказываются мнения очень разные, иной раз прямо  противоположные.  Очень правильное решение приняли по этому поводу  мудрецы Талмуда, признав, что и школа Гиллеля, и школа Шаммая в равной мере отвечают этому критерию, но для вывода галахи следует обращаться к той, что на практике более удобна. Иными словами, ссылка на авторитеты – вовсе не доказательство правильности конкретного решения в конкретной ситуации, но поддержание непрерывности традиции,  еще точнее – веры сообщества в ее непрерывность и веры каждого из его членов в собственное бессмертие.

Во всех традициях человечества есть определенное сходство, но каждая – неповторима, т.е. имеются и вполне реальные различия. На практическом уровне за ними стоят разные стереотипы поведения и встроенное в человеческую психику различение «свой/чужой». Нетрудно убедиться, что эти свойства унаследовали мы от животных предков – этологи обнаруживают их у птиц и рыб, крыс и волков, гиен и обезьян. Но вот формы проявления их в истории человечества менялись радикально, в зависимости от… а таки да – от производительных сил и производственных отношений.

От рода до народа

Мне незнаком его язык,
Но чувствую нутром —
Не так он понимать привык,
Что мы зовем добром.

   Р. Киплинг

В начале было просто: свой - это родственник. Как у животных. В языках первобытных племен нет слова «человек» - только самоназвание. А для других и слова другие, и отношение к ним как к существам иной природы.  Во времена проклятого расизма созвали однажды власти ЮАР съезд бушменов из разных племен, так когда одного из делегатов спросили потом о результатах, он ответил: «Главное – мы поняли, что все мы – бушмены». Представляете – веками жили по соседству, а общность обнаружили только сейчас! Ну и глупые же они, первобытные чучмеки…

…Стоп, стоп, не так порывисто. Если люди – что первобытные, что постиндустриальные – в упор не замечают того, что бьет в глаза, причина, как правило, скрывается в старом «ковбойском» анекдоте про неуловимого Джо: не оттого он неуловимый, что никто не может его догнать, а оттого что он никому не нужен. Бушмены жили охотой и собирательством, т.е. кровно заинтересованы были в ограждении своей промысловой территории от неофициальных визитов соседей, чему весьма способствует непризнание их «такими же» и избегание близкого общения.

"Своих" объединяют личные отношения (все знают каждого и каждый  знает всех), общий язык, верования и культ, мифология и память о прошлом, правда, очень недалеком – на два-три поколения. В отношениях с "чужими" поддерживается  состояние вялотекущей войны, в которой каждая сторона периодически захватывает представителей другой в целях ритуального жертвоприношения, а иной раз – и поедания. Истории как таковой не бывает. Предания – только мифы, т.е. не память о давнем, но утверждение того, что было, есть и будет всегда.

Праздники связаны, как правило, с природными циклами и смысл их сводится, главным образом, к тому, чтобы привычный порядок не менялся, перемены – либо не к добру, либо – мелочи, не заслуживающие внимания. Не заслуживает внимания не только время, но и пространство. Свою "среду обитания" общинники знают, разумеется, наизусть, но никогда не помнят, как на ней оказались, меняли ли ее, жили ли прежде в другом месте. Они уверены, что прямо тут их и сотворили вместе с реками и горами, птицами и  зверями, и прочей окружающей средой.

Так оно все и продолжалось, покуда… места хватало.

Почему его вдруг стало нехватать – сверхплановое размножение, изменения климата, истощение ресурсов – нам отсюда не видно, но факт, что некоторые нетипичные, возможно, чисто случайно, нашли выход из положения и совершили Великую Неолитическую Революцию, т.е. от охоты и собирательства к земледелию и скотоводству перешли, от присвоения – к производству. И в результате произошли в человечестве три группы очень серьезных структурных изменений:

1.     Общественное разделение труда
Охотник или собиратель не добывает больше, чем нужно для жизни самому и потомству, если это у него систематически отбирать, он попросту помрет. Земледелец или скотовод производит столько, что его можно превратить в раба и долго успешно эксплуатировать. Но можно и наоборот – освободить вовсе от забот о хлебе насущном и сделать профессиональным воином, ремесленником или поэтом. Так возникает разделение труда.

2.     От родства к соседству
Ну, скотоводам-то все же пространство требуется, соприкосновения с соседями не частые, у них сообщество надолго остается родовым, а вот земледельцам – сложнее. Им выгоднее селиться большими группами, чтобы сообща леса корчевать, пустыни орошать, дома строить, да и защищаться от нападений тех же кочевников, и постепенно «своим» становится не только родственник, но и сосед – житель той же деревни. Очень интересная промежуточная форма сохранилась как раз в наших палестинах: от араболюбивых европейцев, что сюда приезжают, бедных арабов от кровожадных евреев защищать, слыхала я не раз и не два, что в христианской деревне (т.е. среди автохтонного, доарабского населения) есть всегда два или больше кланов, из поколение в поколение передающих взаимную вражду и кровную месть – пережитки отмирающего родового строя.

3.     От общины к государству
Но размер деревни тоже имеет свои естественные ограничения, а защита территории – жизненно важна, ибо нет уже той мобильности. Производительность земледелия высока и войско может прокормить большое, так что близко расположенным деревням имеет смысл создавать союзы. Сперва – по случаю, объединяя все ополчения под началом какого-нибудь из наиболее умелых местных вождей,  потом самый удачливый становится князем, заведя себе постоянную дружинушку хоробрую. Кроме того, профессиональные ремесленники, например, кузнецы, могут обслуживать уже не одну, а несколько деревень, что выгодно и им (расширение клиентуры), и крестьянам (снижение цены).  Прекрасное описание этого процесса имеется в ТАНАХе в книге Судей и Первой книге Самуила. 

Итак, возникающее государство стоит на трех китах: разделение труда, защита от внешней опасности и… качественно новые отношения между людьми. Последнее стоит рассмотреть подробнее.

Среднестатистический бушмен  в бушмене иноплеменном своего не признает. А вот среднестатистический русский или монгол имеет уже усложненное, двухступенчатое представление свой/чужой: есть свой абсолютно – родич у монгола или односельчанин у русского – но есть и относительно свой – член того же племенного союза, а позже – и государства. С этими «относительно своими» уже нельзя вести прежнюю вялотекущую войну, для жертвоприношений они запрещаются, и наконец…

Скажите, вы никогда не задумывались, отчего это в ТАНАХе (а расшифровка всяческих иероглифов и клинописей показала, что и в других современных ему культурах) такое внимание уделяется праведному суду? Почему древний законодатель столь настойчиво убеждает судей взяток не брать и никакой из сторон не подыгрывать? Покуда споры разрешаются и преступления наказываются в рамках своей общины, такие наставления попросту излишни, ибо там судьи в гражданском мире и сами заинтересованы не меньше подсудимых. Проблемы возникают при столкновении интересов разных общин, и только тот суд, который широкая общественность признает справедливым, может быть серьезной альтернативой межобщинным столкновениям и кровной мести. Разумеется, немалую роль играет и дружинушка хоробрая, что готова в любой момент подавить оружие критики критикой оружием, но на одних штыках усидеть уже и в те времена не удавалось.

Такой социум, включающей целый ряд мелких обозримых сообществ, с общей военной силой под единым командованием – будь то ополчение или профессиональное войско, содержащееся за счет налогов – с  общей судебной системой и развивающимся вследствие увеличения безопасности и уменьшения враждебности внутренним рынком называется НАРОДОМ.

Как они себя понимают

Чужой земли мы не хотим ни пяди,
Но и своей вершка не отдадим.
           Б. Ласкин

Новый этаж сообщества возводится, естественно, по образу и подобию исходного, т.е. родового. Объединяясь в союз, племена автоматически начинают подыскивать себе общего предка, например, в ТАНАХе возникает история Иакова и его сыновей, Но этого, конечно, недостаточно.

Даже народы, не имевшие централизованного правления (вроде древних греков) не могут обойтись без общих святынь. Создаются они разными путями: у греков все местные божества объединили в единый пантеон, представивший их как бы большой семьей с иерархией и внутренним разделением труда. У евреев один из наличных культов (связанный, очевидно, с династией Давида) объявлен был единоспасающим, и все общество переключилось на него.

Но местные различия все равно оставались – достаточно вспомнить талмудические дискуссии по поводу галилейского кашрута. В христианской традиции это именовалось даже «двоеверием»: с одной стороны существует госрелигия со своим унифицированным культом, толкованием священных текстов и прочей философией, а с другой – общинные традиции сельского населения, которые никуда не деваются, разве что несколько лакируются сверху.

В тесной связи с единой религией возникает и единый язык – язык литургии и священных текстов, хорошо понимаемый интеллектуалами и – более или менее – народом, разговорным же - в отсутствии телевидения, интернета, газет да и просто грамотности (в наиболее древних случаях – и письменности) – остается родной диалект.

Точно также коллективная память народа возникает заново не взамен, а в дополнение к общинной мифологии.  Предания народа – эпос – имеют целью создать предпосылки общности без непосредственного знакомства каждого с каждым. Как правило, это – рассказы о войнах, напоминание «против кого дружили» предки, что объединяло их и почему стоит дорожить этим выкованным в боях единством. Эпос – всегда героический: троянская война, рыцари короля Артура, Илья Муромец против кочевников…

Интересно, что предания эти могут сохраняться и передаваться по наследству даже при значительных изменениях этнического субстрата: с Троей воевала ахейская Греция, а Гомера декламировали дорийцы, современные русские впитали сильный финский элемент, какого не было в Киевской Руси. Но каждый может и должен идентифицировать себя с древними героями, принятыми в коллективные предки.

Община видит свои корни в природе и начинает предания с сотворения мира и человека. Она была ВСЕГДА – как всегда были леса и моря, и всходило солнце. Народ же был не всегда, он возник в истории,  значит, перемены важны и легитимны. Община возникает как бы на пустом месте, народ же только в борьбе обретает право свое – свободных мест, пригодных для жизни, не осталось уже на земле. Лишь века спустя наука и техника расширят границы обитаемого пространства, но не отменят принципа борьбы за территорию.

Из вышеизложенного следуют три важных вывода:

1.     Народное сознание не вытесняет сознание общинное, но включает и дополняет его. У общины есть функции (в частности, формирование личности и поддержка семьи), которые народ, при всем желании, взять на себя не сможет. Все попытки замены общины государством – будь то тоталитаризм большевистского или нацистского толка, будь то бюрократический рай современного Евросоюза – всегда очень плохо кончаются. За распадом общины неизбежно последует распад народа.

2.     Возникновение народа всегда, так или иначе, связано с войной, и потому воинская доблесть не просто предпосылка выживания, но основа коллективной нравственности, дело чести, доблести и геройства. Но в то же время возникновение касты профессиональных воинов делает соприкосновение с враждебными чужаками более длительным, знакомство – более конкретным, в противнике открывают коллегу, а это – прямой путь к взаимопониманию. Война начинает смешиваться и чередоваться с торговлей в масштабах, каких не бывало в общинные времена, когда торговать-то было почитай что и нечем. Только с возникновением народа появляется представление о "человеке вообще". И вот уже может Гомер вполне сочувственно описывать Гектора, а богатыри из русских былин – с кочевницами романы крутить и двадцать лет спустя на поединке сходиться с противниками, что на поверку оказываются их собственными сыновьями. Начинаются договоры и союзы, которые, конечно, нарушаются, но противоестественными не кажутся никому. Входят в моду династические браки.

3.     Возникновение народа так или иначе связано с определенной территорией – то ли он ее обороняет, то ли захватывает, то ли попеременно. Заметим в скобках, что "оборонительная" или "наступательная" позиция, закрепленная в соответствующем эпосе, определяется отнюдь не природным миролюбием или отсутствием оного, но всего лишь ситуацией при его создании. Книга Иисуса Навина свидетельствует о том, что на момент ее написания (который не обязательно есть момент, ею описываемый!) евреи уже были или, как минимум, становились  НАРОДОМ, т.е. понимали, что в истории бывают события  и что на земле нету свободных мест. А вот русские периода сочинения былин уже начисто забыли, как пришли на эту землю всего пару веков назад – они ведь тогда еще не были русскими, а были славянскими общинами, которые, где ни поселятся – тут их и сотворили.


И в заключение ответим, наконец, на самый проклятый вопрос современной общественной науки: как определить национальную принадлежность условного Васи Пупкина. По расовым признакам? Ну да, как правило, за века эндогамии приобретает народ общие гены, но бывают же русские с африканскими генами – начиная с Пушкина и кончая подарочками фестиваля 57 года. По языку? Тоже можно, но вот у Гейне, к примеру, немецкий был родной… По культуре?.. По месту жительства?..

Нет, единственный способ безошибочно определить принадлежность к народу – внимательно понаблюдать, как данный Вася общается с разными людьми, какой стереотип поведения для него естественный, кому и насколько доверяет. Народ – явление не биологическое, а социальное. 

Народ есть большой социум, состоящий из малых общин, обладающий собственным государством с его военно-полицейским аппаратом, судебной системой, налогами, общей религией, общим (литературным или сакральным) языком, разделением труда и складывающимся рынком. Для сознания его характерны двухступенчатость деления на свой/чужой, привязанность к определенной территории, долг отстаивать ее военной силой и представления (скорее всего, иллюзорные) об изначальном родстве.
Продолжение следует.
Subscribe

  • Государство – это…

    Вселенский опыт говорит, что погибают царства не оттого, что тяжек быт или страшны мытарства. А погибают оттого (и тем больней, чем дольше), что…

  • Про Сола Алинского и не только

    Ненавистники знати, вы хотели того ли? Не сумели понять вы Народа и Воли. Он в подобной заботе нуждался едва ли, - Вас и на эшафоте мужики…

  • (no subject)

    Только что обнаружила: немцы про "корону" замечательный неологизм придумали: ПЛАНДЕМИЯ.

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments