kassandra_1984 (kassandra_1984) wrote,
kassandra_1984
kassandra_1984

Category:

Опыт футурологии Iв

* * *
Я гайки делаю,
а ты
для гайки
делаешь винты.

В.В. Маяковский

Во времена т.н. "натурального хозяйства", т.е. классического постнеолита, орудия производства естественно принадлежат тому, кто использует их по назначению. Что толку владеть сапожной колодкой, когда не умеешь шить сапоги? Феодалу, считавшему крестьянина своей собственностью, в голову не приходило претендовать на принадлежащую крестьянину соху — что он с ней делать будет?

Крестьянин был собственником своего поля, потому что он лично на нем и сеял, и жал, и молотил, также как собственником своих штанов, которые сам носил, не нуждаясь ни в чьей помощи, и ни с кем не делился. Ремесленник был собственником своей мастерской, из которой готовую продукцию сам же и продавал на рынке. Горшки и ухваты были собственностью жены, на которую не зарился муж.

Собственность могла быть и коллективной: семья, включая детей и временных членов — наемников или рабов (отметим, что никакого разделения функций между ними и хозяевами тогда не было — за одним столом ели и сообща использовали, принадлежащие семье орудия труда) — владела своим жилищем, деревня могла владеть, например, общим выгоном. Но в любом случае юридический владелец был либо фактическим пользователем, либо создателем того, что ему принадлежало. Не могло так быть, чтобы юридически некто был собственником, но фактически сам по себе, без постороннего участия, этой собственностью пользоваться не мог.

Это возникает, когда средства производства становятся более сложными и дорогими. Производительность ветряной или водяной мельницы явно превосходит потребности одной крестьянской семьи, также как стоимость превосходит ее возможности. И в коллективную собственность ее не возьмешь — чтоб молоть навыки требуются, сноровка, привычка, да сверх того — систематическое техобслуживание без отвлечения на другие работы.

Юридически такая собственность остается еще как бы частной, но фактически она имеет смысл лишь при условии использования несобственниками. Наступает следующая фаза разделения труда: отделение юридических владельцев — тех, кто хранит и обслуживает средства производства, от наемных работников — тех, кто в процессе труда использует их.

Возникшую при этом ситуацию мы представляли, говоря словами Кима: "…по героям Краснодона, да по матери по горьковской еще". Отрицательные паразиты-капиталисты предаются безделью и разврату, всю прибавочную стоимость под себя гребут, эксплуатируя положительных пролетариев, живущих скученно, впроголодь и не имеющих возможности завести семью. Кстати сказать, при внимательном прочтении той же "Матери" Горького картина возникает совсем другая: хватает пролетариату и на закуску, и на выпивку, и на содержание жен и детей, да и жилплощадь рабочим предоставляется по тем временам вполне комфортабельная, что и неудивительно.

На бухенвальдской пайке работяга — не потребитель, а без потребителя капиталист — не жилец. За счет специализации разделенного труда эксплуатируемые пролетарии живут богаче, чем жили прежде самостоятельными хозяевами. У них стало гораздо больше еды и одежды, квартир и машин, т.е. собственность-то очень даже имеется, но вот средств производства в частной собственности у них больше нет. Не потому, что силой отняли (как в СССР), а за полной ненадобностью — неконкурентоспособна соха против трактора и не прокормит своего владельца.

Но если работник всего лишь перестал быть собственником, то с хозяином дело еще хуже. Он сам куда-то исчез.

Давно уже не только не задействует он все свои конвейеры-машины, но и обиходить их перестал — на то у него слесарь-наладчик теперь имеется. Да и на рынок со своей продукцией не выходит — на то есть коммерческий директор. То есть, единственной (непростой и нелегкой) функцией его остается координация усилий всех размножающихся со второй космической скоростью участников производственного и распределительного процесса. Оборудование же закупает и зарплату платит он из того, что взаймы взял у банков или инвестиционных фондов.

Нынешний "капитал", который управляется банками и биржей, тоже перестал быть прежними "деньгами". Правда, он, подобно деньгам, исправно функционирует в роли универсального средства обмена: немецкая фирма через американский банк переводит в Саудовскую Аравию какие-то виртуальные цифры, по предъявлении коих в Саудии выдают палестинским рабочим некоторое количество раскрашенных бумажек в обмен на несколько часов ежедневного рытья котлована под будущую фабрику. Землекопы, в свою очередь, эти бумажки меняют на еду, одежду, квартиру и гаджеты (а также переводят домой для обмена на стрелялки и взрывчатку).

Но была ведь у денег еще одна функция, привязанная вот именно к частной собственности как таковой — обмен можно было отсрочить. Либо поднакопить на более крупное приобретение, либо завещать потомству не в виде земли и фабрики, а в более компактной форме по методу "Скупого рыцаря". А вот это сегодня уже невозможно.

Вероятно, скупому рыцарю трудно было бы поверить, что содержимое его сундука может уполовиниться без того, чтобы кто-нибудь к нему приблизился и крышку открыл, ибо не слыхал он ни разу в жизни мудреного слова "инфляция" (такое могло случиться раз в сто лет, да и то при весьма специфическом стечении обстоятельств). Он золото в подвале запрет, в землю зароет, сам сверху сядет и будет над ним чахнуть как царь Кощей. В пушкинские времена деньги можно было сохранить, превратив сундук в трон (пока не сковырнули), зато сегодня его можно превратить разве что в велосипед: сидишь, пока движешься, а остановился — свалился.

Владелец сундука на велосипеде кататься может сам — т.е. на свой страх и риск основать собственное дело, но если он не Брин и не Цукерберг, в одиночку в седле удержаться трудно. А может (как поступает большинство) пристроиться на багажнике, причем, не одного, а сразу нескольких велосипедов.

Среднестатистический индивид понесет сбережения в банк или инвестиционный фонд, и лучше — не один, чтобы "не класть все яйца в одну корзину", они же, в свою очередь, следуя той же логике, вложат их в разные проекты. Деньги перестали быть способом сохранения созданной прибавочной стоимости — сегодня они только и исключительно орудие ее постоянного приумножения, иначе — тают как снег на солнышке.

И дело не только в инфляции - излюбленном способе государственной конфискации сбережений граждан, есть причина гораздо более серьезная. Имя ей — "Инновации".

Предположим, изобрели в некоторой лаборатории генномодифицированную то ли луковичку, то ли репку, которая ни холода, ни засухи не боится, да и вредителям не по зубам. Потребитель от этого, конечно, выиграет, потому что выращивать эдакий фрукт станет дешевле. А проиграет кто? Прежде всего, конечно, семеноводческие хозяйства: на новый сорт переходить нелегко и недешево. Потом — производители химических средств защиты растений — ведь химии больше не понадобится. За ними — фермеры, поставляющие продукт на рынок — у них появятся конкуренты на землях, где прежде такое выращивать не могли. А за каждым из перечисленных еще тянется хвост поставщиков тракторов, опрыскивателей, холодильников… бабка — за дедку, дедка — за репку… И капитал буржуя, нулями многими изукрашенный, вмиг обратится в один-единственный круглый нуль.

Положительные результаты глобализации бесспорны: во всем мире стало очень много всякого потребительного и употребительного: и еды, и одежды, и гаджетов. А вот частная собственность на средства производства фактически перестала существовать, причем, прошу заметить, без всякой революции и конфискации, но… и общественной она не стала, ибо "сообщества", которым она (временно как бы) принадлежит… не являются вовсе социумами.

Служащие немецкой фирмы из вышеприведенного примера по соседству с саудовскими инвесторами не селятся и ни те, ни другие не отдают своих детей в одну школу с отпрысками палестинских землекопов. Производительные силы, соединившие их всех производственными отношениями, не познакомили их, не дали возможности выстроить отношения социальные, как бывало прежде. Не связаны они никакими моральными обязательствами, кроме честного исполнения контракта.

С тем и пришел конец соседской общине. Правда, первое время люди еще пытались устроиться привычным порядком. Тут вам и многовоспетая "пролетарская солидарность", и организация, скажем, фабрики по традиционному принципу: хозяин о рабочих заботится, и сами они поддерживают друг друга, из поколения в поколение приходят в родной коллектив. В дореволюционной России такие эксперименты проделывали некоторые купцы, в России советской так устроено было множество трудовых коллективов — не только "градообразующих предприятий" периферии, но и московских проектных институтов. Ну и, конечно, израильские киббуцы туда же до кучи. Модели пробовались самые разнообразные, но результат у всех один — полный крах.

Пролетарская солидарность вместо общины породила мощную профсоюзную бюрократию, успешно отстаивающую интересы чиновников. Киббуцы, потерявшие государственные дотации, либо распались, либо превратились в коллективного "кулака", нанимающего батраков из Таиланда и Эритреи. О советской модели к ночи лучше не вспоминать. Неконкурентоспособны — решительно, окончательно и бесповоротно. Держатся разве что сознательно отгораживающиеся от мира секты, существующие большей частью на пособия и пожертвования, т.к. обеспечить себя не могут — их образ жизни с современными производственными отношениями совместить невозможно. Общинное устроение требует постоянства, а непрерывное совершенствование производительных сил его постоянно подрывает.

Средства коммуникации, социальные сети как бы восполняют этот пробел, но… не более чем протез восполняет отсутствие ноги. Виртуальные связи полноценных отношений не создают, ибо не порождают никаких взаимных обязательств, не обеспечивают социального контроля и даже знакомство в них в некотором смысле урезанное.

К существованию в одиночку человек от природы не приспособлен. Ни психологически (эту дырку с переменным успехом пытаются заткнуть всяческие психологи, психоаналитики, психотерапевты и т.п.), ни даже чисто физически. Человеческий детеныш нуждается в длительной опеке, старик — в уходе. Инновации куда чаще, чем климатические катастрофы прошлого, грозят каждого в любой момент на какое-то время лишить средств к существованию. При родовом строе подобные проблемы решает род, в постнеолите — семья, соседская община, на худой конец — сбережения, но нынче община распалась, семья распадается, сбережения съедает инфляция, и на амбразуру бросается последний из могикан — государство.

* * *
Беда, коль пироги начнет печи сапожник,
А сапоги тачать пирожник.
И.А. Крылов

По мнению Энгельса, которое я в данном случае вполне разделяю, государство образовалось "в одном флаконе" с семьей и собственностью. Его функция — масштабные проекты, равно недоступные ни роду-племени, ни преемнице его — соседской общине. Только государству, объединяющему силой оружия множество общин, под силу организовать большой завоевательный поход (типа Чингиз-хана), возвести грандиозное оборонительное сооружение (типа китайской стены) или соорудить сложную систему орошения (типа Древнего Египта). Потребные для проекта материальные ресурсы и рабочая сила систематически изымаются из общин — так возникает налогообложение.

Тому, кто собрал под своей властью много разных общин, волей-неволей приходится налаживать мирное сосуществование между ними. С собственными нарушителями порядка община обычно справляется сама и постороннего вмешательства не любит, но серьезный межобщинный конфликт чреват кровной местью, переходящей из поколения в поколение. Задавить ее в зародыше может только инстанция, не принадлежащая ни к одной из конфликтующих сторон, но обладающая властью уличить и казнить преступника. Так возникает судебно-карательная система.

И наконец, в некоторых случаях таким проектом может оказаться помощь пострадавшим от стихийного бедствия — землетрясения, наводнения, засухи или эпидемии.

Вот — четыре основных функции государства, которые не может взять на себя община — ни родовая, ни соседская. Но в исходном моменте не помышляло государство решать задачи, а которыми община прекрасно справлялась сама.

Община не занималась, "социальным обеспечением, на которое имеет право каждый, чьи доходы… ну и т.д…" просто отношения между людьми в ней таковы, что невозможно не помочь человеку, попавшему в беду, но никто не станет нянчиться с заведомым лодырем и паразитом — социальный контроль, сами понимаете.

Община не занималась "поощрением семьи" и "воспитанием подрастающего поколения", просто в ней ну очень непрестижно было когда семья распадалась, а когда она была крепкой, да еще многодетной — все соседи завидовали. Подрастающее поколение тут же и подрастало у всех на виду, дома подражая взрослым, а на улице общаясь со сверстниками из соседских семей, принадлежащих к той же культуре и традиции.

"Патриотическим воспитанием" община тоже не занималась, просто каждому из ее членов был с детства знаком боевой клич: "Наших бьют!".

Так оно все и шло, покуда жива была община, и первое время той же закономерности подчинялись и возникающие новые профессиональные объединения. Налогообложение породило профессию чиновника, судебная система — профессию юриста, а общегосударственная религия — профессию жреца. Захватывая обширные территории, государство создавало для своих нужд удобные и безопасные пути сообщения, в результате чего появилась профессия купца, возившего товары издалека. И все они, равно как и воины, и царедворцы, натуральным хозяйством уже не жили — их обслуживали профессиональные ремесленники.

Но поначалу (пару-другую тысяч лет) все эти профессионалы вместе взятые составляли в населении ничтожный процент, а процент тех, кто под влиянием изменившегося образа жизни менял свою систему ценностей, был и вовсе микроскопическим. Большинство "спецов" строило свои социумы по образу и подобию деревенских общин, все были носителями единой (с незначительными вариациями) традиции и единого морального кодекса.

А кодекс этот — что моральный, что уголовный — состоял в значительной степени из правил, регулировавших внутреннюю конкуренцию. В уставах средневековых цехов строго нормировалось и сырье, и оборудование, и число работников каждой мастерской, и даже рабочее время. В "Шульхан Арухе" находим прямой запрет на отбивание клиентов у коллег.

Инновации резко расширяют границы дозволенной конкуренции, но это еще полбеды. Хуже, что с распадом общин за соблюдением и этих границ следить уже некому, утрачен социальный контроль, в выигрыше оказывается тот, кто на ходу подметки режет. И государство, под страхом утраты налоговых поступлений, берется наводить порядок в коммерции.

Существуют области, где следование инструкции — суровая необходимость и чиновник — незаменим. Таких областей однако не так уж много, и экономика с ее динамикой уж точно к ним не относится. Но кроме государства порядок наводить некому, а государство иначе не умеет.

Вот и громоздит оно инструкцию на инструкцию, на все случаи жизни требуя справку, что вам нужна справка. Инструкции устаревают, их дополняют, они пухнут, в результате чтобы открыть киоск по продаже газировки надо сперва изучить кипу бумаг — выше крыши скромной будки — (а что в них написано, без поллитра, сиречь адвоката, не разберешь). Либо — подкупить инспекторов, что, во-первых, не дешево, а во-вторых, оборачивается полным игнорированием самоочевидных правил безопасности (на безопасность затраты нужны, а деньги все ушли на взятки) с последствиями в виде горящих торговых центров и проваливающихся под танцующей публикой залов торжеств. В общем — как в том анекдоте из ковбойской жизни: "В тапера не стрелять — играет, как умеет".

Столь же малорезультативными оказываются старания по поддержанию семьи, воспитанию детей, уходу за стариками и инвалидами и т.п. Неизбежным побочным эффектом является демографический взрыв в среде чиновников и прочего офисного планктона. Как и почему это происходит — см. "Законы Паркинсона", но покуда государственное социальное обеспечение распространяется (хотя бы теоретически) только на тех, кому оно в самом деле необходимо (или хотя бы представляется таковым) — это еще полбеды. Настоящей катастрофой становится только т.н. "социальное государство".

У "социального государства" есть базис и надстройка. Базис — это реальные проблемы людей, которые работать хотят и в принципе способны, но не находят рабочих мест — то ли из-за кризиса, то ли из-за очередной инновации, что их специальность похоронила. Имеет хождение теория, что скоро всех людей роботами заменят и главной проблемой станет — найти занятие охреневшим от безделья жертвам всемогущей техники. Но на самом деле тут все сложнее.

Вскоре после объединения Германии довелось мне присутствовать при беседе местных с иммигрантами-курдами, и кто-то упомянул, что в бывшей ГДР нет работы. Курд расхохотался: "Это не востоке-то нет? Да там нашего брата с руками отрывают! Лодыри они, эти ваши восточные!". Оно конечно, курд-то был происхождения крестьянского, здоровый бугай с мордой семь на восемь, для него работы по обновлению обветшавшей от реального социализма инфраструктуры более чем достаточно нашлось, только вот какому-нибудь пятидесятилетнему конторщику такое занятие вряд ли по силам.

Говорят, "Зеленая Революция" в разы сократила количество занятых в сельском хозяйстве. Эту статистику знают все, но все ли учитывают, сколько рабочих мест создала она в семеноводстве, селекции, производстве техники и удобрений?.. Правда, крестьянину, которому на инженера-химика поздно переучиваться, от этого не легче.

На наших глазах исчезает профессия технического переводчика, что полжизни меня кормила. Сегодня всякий прораб на International English худо-бедно проблеет: "Вон туды — в тую дырку!", а с текстами отлично справится Гугл. Зато требуется куда больше составителей пособий и преподавателей английского. Ну, мне-то что, я-то уже на пенсии, а вот более молодым коллегам в сорок лет в управдомы уже не переквалифицироваться.

Нет, не рабочие места как таковые исчезают, исчезают определенные специальности, причем, размывается именно "середина", резко усиливая поляризацию общества. Секретарей-машинисток больше не требуется, зато требуются сисадмины и санитарки в дома престарелых, т.е. одновременно наблюдается и избыток, и недостаток рабочей силы. Тут, конечно, свою роль играет и возраст (с учетом увеличения продолжительности жизни), и социальные завоевания профсоюзов, способствующие замене людей автоматами (в Индии не спешат автоматизировать швейное производство, а в Китае — строительство, поскольку дешевле обходится ручной труд), и "демократизация" высшего образования, выбрасывающая на рынок множество дипломированных недорослей, у которых больше амбиции, чем амуниции.

В результате все пострадавшие синхронно претендуют на пособия, причем, затруднительно отличить тех, кто хочет, но не может, от тех, кто может, но не хочет. В какой-то мере помогают ограничения сроков выплаты пособий, предельное количество отказов от предлагаемых рабочих мест (хотя есть способы обходить эти барьеры), но ловушка кроется не в этом. Она кроется в надстройке, точнее в том явлении, которое мы уже упоминали выше: ОТЧУЖДЕНИИ.

Ремесленник нес свою продукцию на базар, и представлял себе, с какой денежной суммой соотносится его труд. Крестьянин собирал урожай и понимал, с каким количеством зерна соотносятся его усилия. Каждый весомо, грубо, зримо ощущал, что создал определенную прибавочную стоимость, хотя и не знал такого слова. Сегодняшний работник — будь то рабочий или фермер, предприниматель или офисный планктон — объективной взаимосвязи труда и вознаграждения НЕ ВИДИТ. То есть, связь-то существует, но… как бы — договорная.

Если по найму работает — положил ему хозяин зарплату или государство законом определило, сколько положено — столько он и получит. До заключения нового коллективного договора меньше получал, после принятия нового закона получит больше… а работа не изменилась, и делает он совершенно тоже самое и с той же степенью (не)добросовестности, что и всегда. Если самостоятельный хозяин — зависит от инноваций, от погоды на бирже, от цен на сырье, от очередного законопроекта в парламенте… Те же самые усилия прилагает, а результаты будут ох, какими различными…

И ощущает себя человек постоянно зависимым от… кого-то?.. чего-то?.., чему нет имени, и облика у него тоже нет. На почве этого самого ОТЧУЖДЕНИЯ человека от своего труда — нет, не отчуждения (отбирания) его результатов (как было издавна), но отчуждения от труда как такового, невозможности понять и представить, чем ты занят, что на самом деле произвел, на что имеешь право — как грибы растут конспирологические теории про всемогущую злую "Закулису", превращающую весь мир в своих марионеток, и в конце концов раздается знаменитый боевой клич Шарикова: "Отнять и поделить!".

Вклад каждого все равно не измерить, того, кто может, но не хочет, от того, кто хочет, но не может, не отличить — так давайте уже раздадим всем сестрам по серьгам, тем более что производим-то много, на всех хватит. Отнимать и делить должно, естественно, государство — вроде как во времена позднего совка всю провизию из России в Москву свозили вагонами, а оттуда сумками развозили — и именуется такое государство на современном политическом жаргоне "социальным".

Я лично предпочла бы назвать его "самоубийственным".

Продолжение следует
Subscribe

  • Государство – это…

    Вселенский опыт говорит, что погибают царства не оттого, что тяжек быт или страшны мытарства. А погибают оттого (и тем больней, чем дольше), что…

  • Про Сола Алинского и не только

    Ненавистники знати, вы хотели того ли? Не сумели понять вы Народа и Воли. Он в подобной заботе нуждался едва ли, - Вас и на эшафоте мужики…

  • (no subject)

    Только что обнаружила: немцы про "корону" замечательный неологизм придумали: ПЛАНДЕМИЯ.

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment