Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Но они же должны…

Я выбирал между честью и долгом.
Долга оказалось больше.
      Л. Лукоянов

Дискуссия в Гостевой продолжается чуть ли не целую неделю: прощать ли Василию Шукшину за несомненный литературный талант его не менее несомненную юдофобию или все-таки не прощать?

Понятно, что самому-то Василию Макаровичу давно уже все равно, а нынешних его единомышленников наше мнение интересует не слишком. Это все наши внутренние разборки, попытки нащупать правильную позицию в современном мире, правильное отношение к его культуре и традиции, а если уж совсем конкретно: как воспринимать тот несомненный, но неприятный факт, что христианская (а за ней и постхристианская) цивилизация однозначно отводит еврею место "образа врага"?

Вот один из участников дискуссии поведал нам, что провел "красную линию": с юдофобией этой самой цивилизации ДО Освенцима он мириться согласен, но ПОСЛЕ – уже нет. Ну, провел и провел – его право, но цивилизация-то таких обязательств на себя не брала, и ей его "линии" не указ.

…Слышу, уже слышу ваш стройный хор: "То есть как это "не брала"? Разве не понаставили они у себя мемориалов Холокоста у каждого столба, да еще так, чтоб ни пройти, ни проехать, чтоб каждый спотыкался? Разве не преследуют в судебном порядке его отрицание и "язык ненависти" в социальных сетях? Разве не клялись и не божились: "Это не должно повториться!"?

Увы и ах, объявление Холокоста самым страшным преступлением всех времен и народов вызвано было вовсе не тем, что они "осознали и перестроились", но только и исключительно необходимостью "продать" общественному мнению союз с Советским Союзом. По сути, это решение было правильным, ибо победа куда более образованной и развитой, но не менее людоедской на тот момент Германии была бы для Запада несравненно более опасна. Даже менее опасный Сталин – и тот полъевропы отхватил, защитить демократию сил уже не было.

Но сказать эту правду вслух – значит вызвать неприятные вопросы насчет неспособности победить обоих монстров, зато совершенно правдивая информация о людоедстве одной стороны при одновременном замалчивании оного же другой позволяла неприятную проблему замести под ковер. Отсюда и "камни преткновения", и судебные процессы над отрицателями.

Документирование Холокоста и вовлечение его в общественный дискурс никоим образом не связывалось с исследованием причин, напротив, хорошо оплаченные сотрудники архивов и музеев (большей частью евреи), громогласно заявляли, что происшедшее слишком ужасно, бесчеловечно и противоестественно, и посему по определению недоступно нормальному историко-социологическому подходу. Как куропатка от гнезда отводили они потенциальных исследователей от сравнения нацизма с большевизмом, каковое объявлялось "нравственно недопустимым".

Так что же означает красивый лозунг: "Это не должно повториться!", если запрещается спрашивать, откуда у "этого" ноги растут? Да, спрашивать запрещается, но… ответ все-таки дается. Единственно допустимый и по определению "правильный": Холокост вырос из ксенофобии – подозрительности и неприязни к непривычному и чужому… тем более что местами и временами юдофобия этим действительно подпитывается, но… центр тяжести находится все-таки не там.

Достаточно поставить вопрос, кто более чужд среднестатистическому европейцу: сосед-еврей, что с ним в одной школе учился и на одной фирме работает, или араб из палестинской деревни, горизонт которого ограничен своей хамулой и наследственным шейхом? А на чьей выступает он стороне?..

Впрочем, с Холокостом разбираться сейчас не будем, я всего лишь хотела сказать, что красивые музеи и не менее красивые слова "прогрессивного человечества" никоим образом не влекут за собой отказа от традиционной юдофобии, у них своя свадьба, у нас – своя. Вернемся к нашим баранам, т.е. к вопросу, как нам-то с юдофобией этой жить?

А так вот и жить, как прожили два тысячелетия. С переменным успехом, но без всяких иллюзий насчет что они ДОЛЖНЫ понять и принять нас, а мы им, соответственно, что-то ДОЛЖНЫ объяснить и доказать. Никто тут никому ничего не должен, есть Они, и есть Мы, и налаживание отношений не надо путать с призывом: "Мы с вами одной крови!".

Есть у нас своя традиция, своя культура и литература на самых разных языках. Отцы Талмуда писали по арамейски, Йосеф бен Матитьягу – по гречески, Рамбам – по арабски, Гейне – по-немецки… все это НАША литература, и на русском мне тоже без никакого Шукшина есть, чего почитать – от Маршака до Гроссмана.

Это вовсе не значит, что читать надо ТОЛЬКО своих. Надо, надо читать и Астафьева, и Шукшина, и Шекспира, и Достоевского тоже не мешает, и даже (о ужас!) Лени Риффеншталь местами и временами посмотреть интересно. Надо только не упускать из виду, что даже самые талантливые из них нам ЧУЖИЕ, и все сразу встанет на свои места.

За знаменитым посланием Эйдельмана стоят, увы, неизжитые мечтания, сбросить опостылевшую маску "образа врага", наивная вера в "общечеловеческие ценности", в прогресс на пути примирения народов, традиций и культур. Спасибо Астафьеву за то, что популярно объяснил всю иллюзорность подобных намерений. Правда, во все века в Европе встречались отдельные нетипичные интеллектуалы, не разделявшие юдофобских предрассудков, но их всегда было исчезающе мало, немного их и сейчас. 

Вам ехать – или шашечки?

Есть время раздирать, и время сшивать;
время молчать, и время говорить;
             Когелет 3,7

Голосовать я собираюсь, конечно, за Биби, но это меня не обязывает одобрять все, что бы он ни учинил. И, в частности, не вижу смысла в недавней сваре с поляками. Даже если считать их утверждения прямой неправдой, чего добиваемся мы, опровергая ее?

Конечно же вы скажете, что надо как можно настойчивее утверждать правду о Холокосте, чтобы не допустить его повторения… Но не кажется ли вам, что это попытка с негодными средствами?

Чего мы, собственно, от поляков хотим?

Чтоб они юдофобами быть перестали? Не перестанут, причем, не они одни. Вон во Франции-то намедни отважные желтожилетники одному полезному еврею морду, правда, не набили, из уважения к полиции, но уж зато в эту самую морду от души высказали все, что думают и о нем, и о его народе.

Чтобы загадочная "мировая общественность" вспомнила про Едвабне? А ей про это неинтересно. Когда я слышу об очередных миллионах, потраченных на пропаганду "мы хорошие!", вспоминаю всегда слова Менделеева, насчет печь топить ассигнациями. Успешным может быть только мессидж: "С нами выгодно дело иметь".

На такой призыв бескорыстные христиане с радостью откликаются вот уже два тысячелетия, и если не откликнулись в 20-м веке, то исключительно потому, что с арабами показалось им выгодней тусоваться (потом им стало худо – но это уж потом…).

И честное слово, ни при чем здесь юдофобия, в международных отношениях это – норма. Не тот союзник, кто моралью всех превзошел, но тот, чьи интересы с твоими совпадают… в данный момент. Вчера еще в глаза глядел (типа, русский с китайцем – братья навек), а нынче все косится в сторону (типа выяснения отношений на Даманском). А завтра – вновь согласье и любовь, и Даманский китайцы получают в подарок. Немцы с французами 300 лет враждовали, а нынче – не разлей вода. У корейцев на Японию зуб не хуже, чем у нас на поляков, но сегодня Корея Южная с японцами плечом к плечу против Северной стоит (и против возвышающегося за ее спиной Китая!). Арабы – и те на сближение с нами пошли перед лицом общей иранской опасности (надолго ли – аллах ведает).  
 
Да, юдофобия, в том числе не в последнюю очередь польская, была одной из причин Холокоста, но куда более весомой причиной была наша беззащитность, физическая невозможность оказать достаточное сопротивление. Так вот, юдофобию устранить мы не в силах – что тогда, что сейчас – зато сейчас появилась у нас реальная возможность самозащиты.

А поскольку никакого другого противохолокостного средства в нашем распоряжении нет, надо развивать, укреплять и совершенствовать это. А для этого союзники требуются, всем, даже и не такой карманной державе как наша. А союзники – это те, чьи интересы на данном этапе совпали с нашими. Еще раз повторяю: не идеалы (это хорошо, но не обязательно), а интересы. Это и надо использовать сегодня на всю катушку, а там… мы будем посмотреть.

Что и требовалось доказать

Я-то знаю, что я не зернышко,
Но петух-то этого не знает!
  Из советского анекдота.

Ага, вот оно, появилось… Всю неделю его ждала, и вот, наконец:

Массовые протесты "Желтых жилетов" во Франции приобрели, наконец, идеологический окрас, но несколько иного оттенка — красно-коричневого. Вслед за такими лозунгами, как "Все отобрать и поделить", начали появляться призывы разобраться с евреями.

А почему не могло оно не появиться? Потому что требования доблестных борцов за права изначально были неосуществимы, ибо несовместимы. Те, что желают одновременно понизить налоги и повысить пособия, определенно не сумеют решить известной школьной задачки про бассейн с двумя трубами.

И сколько бы Макрон ни соглашался, чего бы ни обещал, и, если бы даже был он вовсе не Макроном, а честным человеком и гениальным администратором был, все равно не может сам себя за волосы из болота тащить. Социальные завоевания доблестных французских трудящихся экономику работающей сделать не дадут, отменить завоевания доблестные, опять же, не позволят — на рациональном уровне из этого тупика выхода нет. Единственный выход — переход на уровень МАГИИ, уже с успехом опробованный одним известным историческим деятелем:

"Немец, проси маляра сократить и понизить налоги!
Впрочем, с другой стороны, Для укрепленья казны
Нужно повысить налоги.

2
Хлеб наш насущный пускай дорожает на благо крестьянам.
Впрочем, с другой стороны, Низкие цены должны
Жизнь облегчить горожанам

3
Переселенцам пускай отведет он в деревне наделы.
Впрочем, с другой стороны, Юнкеры вечно должны
То сохранять, чем владели.

4
Пусть он повысит оплату несчастному пролетарьяту,
Впрочем, с другой стороны, Для укрепленья казны
Пусть он понизит оплату.

5
Мелким торговцам поможет он — пусть процветают бедняги!
Впрочем, с другой стороны, Их уничтожить должны
Крупные универмаги.

6
Немец, проси маляра тебе должность и службу устроить!
Все в государстве равны! Только — для немцев должны
Должности дешево стоить.

7
Фюреру слава, вождю, без которого нет нам оплота!
Видите, топь впереди? Фюрер, вперед нас веди,
Прямо веди нас — в болото".


(Б. Брехт "И3 «XОРАЛОВ О ГИТЛЕРЕ»"

Нынче в большой моде рассуждения о причине патологического антисемитизма Гитлера и спекуляции на тему, хватило ли награбленного у евреев на развязывание войны… Да если бы даже и не был он патологическим, если бы не оказалось у евреев за душой ни гроша — был ли у Гитлера выбор? Народу, требующему невозможного, необходимо, за неимением лучшего, срочно подкинуть виноватого в том, что дважды два все еще четыре.

Французские евреи могут сколько угодно открещиваться от "израильской агрессии", клясться, и божиться, и доказательства приводить, что не они прикарманивают пособия, на которые уходят налоги (тем паче напоминать, сколько из этих денег уплывает в бездонную глотку Аббаса и ХАМАСа). Они могут вполне искренне считать себя равноправными гражданами свободной Франции…

Но, может быть, пришло время осознать, что Франция-то таковыми их не считает, и не считала никогда? 

Споемте, друзья!

— Скажите, дедушка, при каком правлении жилось вам лучше?
— При царе-батюшке лучше всех было жить.
— Да почему же?
— А меня тогда девки любили.
Советский анекдот

Лучше работать под заведомо ложную гипотезу, чем вообще под никакую.
А. Городницкий

Ну да, ну разумеется, воспоминания об Оттепели и по сей день греют наши остывающие души. Во-первых, мы были молоды… комментарии излишни. А во-вторых, была у нас тогда та самая ложная гипотеза, а когда обнаружилась ложность ее, вообще никакой не осталось…

Кстати сказать, мы-то ложность хоть не сразу, но обнаружили, а вот на Западе гипотеза эта и по сей день нарасхват — утопия всеобщего равенства, братства и счастья. И не потому (как мы тогда полагали) не осуществилась она, что Сталин со товарищи такими мерзавцами оказались (хотя и были они, несомненно, мерзавцами), а потому что несовместима эта утопия с природой человека. Пусть и не сразу, но поняли мы, что именно восторженные утописты, порывающиеся природу эту переменить, с неизбежностью появления бабочки из гусеницы мостят дорогу мерзавцам типа Сталина, Гитлера или Мао. …Но это уж потом.

В благословенные времена Оттепели верили мы в утопию и заклинали призраки честных утопистов в надежде получить от них эстафетную палочку. Мы работали под ложную гипотезу, но работали радостно и плодотворно. Какие книжки писали… Ах, «Апельсины из Марокко» (поговаривают, кстати, что были они на самом деле из Израиля), ах, «Братская ГЭС»… а песни пели какие — одни «Атланты» чего стоят! И конечно же, в числе самых культовых были песни на слова тех, кого почитали мы духовными своими родителями: «Гренада» и «Бригантина».

Каким-то волшебством умудрялись мы выслушать из них смысл, не просто не соответствующий, а прямо-таки противоположный тексту. В чем мы, впрочем, не одиноки. Честное слово, стоит послушать, например, казачий хор, с энтузиазмом распевающий «Песнь о вещем Олеге» — классический текст на популярную с античности тему неминуемого поражения человека в борьбе с неумолимым роком — с припевом: «Так громче, музыка, играй победу!».

* * *

Эх, яблочко,
цвета ясного.
Бей
справа
белаво,
слева краснова.
В. Маяковский

Итак, Михаил Светлов (он же Шейнкман) в 1926 году вспоминает, за что воевал он в Гражданскую. И без эмоций констатирует, что не все на ней за то же самое воевали, даже если как бы на одной стороне.

«Яблочко» — это не просто песня, за ней стоит целая жизненная философия. Лучше всего она выражена, пожалуй, у Шукшина «Я пришел дать вам волю». Волю — противопоставить властным самодурам самодурство свое, собственное, исконно-посконное, развалить, растоптать «систему», а после, поплясав на обломках и покидав за борт пару-другую персидских княжон, вернуться под то же ярмо, поскольку никакого другого уклада представить не в состоянии.

Именно этот процесс — сползание страны к привычному амплуа военно-бюрократической империи — и ощущает Светлов во второй половине двадцатых, подмену (по Бердяеву) Третьего Интернационала Третьим Римом, которую отряд не заметил… или, вернее сказать, он-то их все равно никогда не различал, с энтузиазмом распевая «Яблочко».

Меня это, честно говоря, огорчает не слишком, ибо при всей неаппетитности «Третьего Рима», «Третий Интернационал» — лекарство хуже самой болезни, но для Светлова и ему подобных это было трагедией, что подчеркивается и заведомо несерьезным утешением: «Новые песни придумала жизнь».

Через десять лет, когда более чем подтвердятся тогдашние предчувствия, сорвется с пера:

Ни угла и ни теплой постели, —
По ослепшей земле мы идем,
Нашу долю заносит метелью,
Заливает осенним дождем…
Всё богатство — клюка да веревка,
Всё богатство — считай, не считай…
Разменяй же, господь, сторублевку,
По полтинничку нищим подай!

И наконец, в военном 43-м, — «Антигренада» под названием «Итальянец». Тогда, в 26-м, было разочарование из-за неосуществимости светлой идеи, теперь, в 43-м, приходит понимание, что мировое господство никогда не было, не будет, да и не может быть «дорогой к храму». С такими словами могли бы, наверное, гренадские крестьяне обратиться к гастролеру с Украины, приехавшему «отдавать им землю»:

…Молодой уроженец Неаполя!
Что оставил в России ты на поле?
Почему ты не мог быть счастливым
Над родным знаменитым заливом?
Я, убивший тебя под Моздоком,
Так мечтал о вулкане далеком!
Как я грезил на волжском приволье
Хоть разок прокатиться в гондоле!

Но ведь я не пришел с пистолетом
Отнимать итальянское лето,
Но ведь пули мои не свистели
Над священной землей Рафаэля!
Здесь я выстрелил! Здесь, где родился,
Где собой и друзьями гордился,
Где былины о наших народах
Никогда не звучат в переводах.
Разве среднего Дона излучина
Иностранным ученым изучена?
Нашу землю — Россию, Расею —
Разве ты распахал и засеял?
Нет! Тебя привезли в эшелоне
Для захвата далеких колоний,
Чтобы крест из ларца из фамильного
Вырастал до размеров могильного…
Я не дам свою родину вывезти
За простор чужеземных морей!
Я стреляю — и нет справедливости
Справедливее пули моей!..

Но все это как-то мы проглядели. «Гренада» стала культовой, в 56-м воскресла надежда, которую 26-м Светлов схоронил, и мы, ничтоже сумняшеся, приняли панихиду за триумфальный марш. Разделял ли Светлов эти иллюзии? Судя по выходившим тогда сборникам — не слишком, там все больше старое было, из времен, когда у него иллюзии были настоящие.

* * *

Стою, как есть, единый на плахе бытия.
Единый подсудимый, единый судия.
Когда же опускаю топор что было сил,
Прекрасно понимаю, что сам себя казнил.
М. Щербаков

Павел Коган родился в 1918 году, собственных воспоминаний о Гражданской иметь, естественно, не мог, но отношения с утопией изначально были у него сложные, более всего напоминавшие известную загадку, как в одной лодке волка, козу и капусту через реку перевезти.

В роли волка выступает та самая идеальная утопия о мировом господстве как пути к освобождению страждущего человечества.

Козой можно читать окружающую реальность, претендующую, хотя бы в первом приближении, на воплощение этой самой утопии.

И наконец — капуста: бескомпромиссная искренность талантливого поэта, что с детства не любил овал, и в то же время изо всех сил стремился к совмещению волка с козой.

Все биографии Павла Когана наперебой цитируют из поэмы «Первая треть»:

Мы наших кукол, между прочим,
Посадим там, посадим тут.
Они — буржуи, мы — рабочие,
А революции грядут.
Возьмите все, ребята, палки,
Буржуи платят нам гроши;
Организованно, без свалки
Буржуазию сокрушим».
Сначала кукол били чинно,
И тех не били, кто упал,
Но пафос бойни беспричинной
Уже под сердце подступал.
И били в бога и в апостола
И в христофор-колумба-мать,
И невзначай лупили по столу,
Чтоб просто что-нибудь сломать.
Володя тоже бил. Он кукле
С размаху выбил правый глаз,
Но вдруг ему под сердце стукнула
Кривая ржавая игла.
И показалось, что у куклы
Из глаз, как студень, мозг ползет,
И кровью набухают букли,
И мертвечиною несет,
И рушит черепа и блюдца,
И лупит в темя топором
Не маленькая революция,
А преуменьшенный погром.
И стало стыдно так, что с глаз бы,
Совсем не слышать и не быть,
Как будто ты такой, и грязный,
И надо долго мылом мыть.

Но почему-то забывают продолжение: когда мама героя в телефонном разговоре с подругой осуждает «мини-погром», герой решительно протестует:

Какая-то чужая сила
За плечи тонкие брала,
Подталкивала, выносила…
Он крикнул: «Ты ей наврала.
Вы обе врете. Вы — буржуи.
Мне наплевать. Я не спрошу.
Вы — клеветуньи. Не дрожу и
Совсем от радости дрожу».
Он врал. Да так, что сердце екнуло.
Захлебываясь счастьем, врал…
И слушал мир. И мир за окнами
«Разлуку» тоненько играл.

…Врал и счастлив был оттого, что заступается за этот самый «мир», присягая на верность тому, чего не мог на самом деле вынести. Со всею искренностью стремился к слиянию с этим «миром», но на самом деле принять его не мог, и понимал, что врет, и выхода не видел.

Это нам сегодня понятно, что французская якобинская диктатура или русская большевистская революция по психологии своей на самом деле куда ближе была к погрому, чем, например, к революции нидерландской или американской. Павел Коган верил, что любимая утопия и погром — две вещи несовместные… и в то же время ощущал, что в реальности между собой они совмещаются куда естественней и легче, чем у него в душе. И не понимал, как жить ему в этой реальности.

Ни одного из стихов своих он так и не напечатал. Не знаю, отвергали ли их редакции или же сам понимал безнадежность (а то и опасность) таких попыток. В 1936 году появляется стихотворение «Монолог»:

Мы кончены. Мы отступили.
Пересчитаем раны и трофеи.
Мы пили водку, пили «ерофеич»,
Но настоящего вина не пили.
Авантюристы, мы искали подвиг,
Мечтатели, мы бредили боями,
А век велел — на выгребные ямы!
А век командовал: «В шеренгу по два!»
Мы отступили. И тогда кривая
Нас понесла наверх. И мы как надо
Приняли бой, лица не закрывая,
Лицом к лицу и не прося пощады.
Мы отступали медленно, но честно.
Мы били в лоб. Мы не стреляли сбоку.
Но камень бил, но резала осока,
Но злобою на нас несло из окон
И горечью нас обжигала песня.
Мы кончены. Мы понимаем сами,
Потомки викингов, преемники пиратов:
Честнейшие — мы были подлецами,
Смелейшие — мы были ренегаты.
Я понимаю всё. И я не спорю.
Высокий век идет высоким трактом.
Я говорю: «Да здравствует история!» —
И головою падаю под трактор.

И год спустя — естественным продолжением — любимая наша «Бригантина». Мы определенно не понимали, про что она, что явствует хотя бы из того, чего из нее мы НЕ ПЕЛИ, хотя оно-то и есть самое главное:

Так прощаемся мы с серебристою,
Самою заветною мечтой,
Флибустьеры и авантюристы,
Братья по крови, упругой и густой.

1937 год… ни для каких серебристых утопий места уже не остается, гусеницы трактора истории катятся по черепам…

* * *

И Светлов, и Коган задолго до нашего рождения поняли всю лживость утопии, всю бесперспективность неуклюжих наших попыток, мы не сумели тогда перенять их опыт, но все же работа под ложную гипотезу не пропала зря. Это был первый шаг на пути противостояния лжи и тирании. Так учились мы, говоря словами Галича:

Не делить с подонками хлеба,
Перед лестью не падать ниц
И не верить ни в чистое небо,
Ни в улыбку сиятельных лиц.

И опыт этот позже здорово нам помог, опознать ту же лживую утопию под новым, демократически-западным соусом.

А песни… ну, что песни… Я их и сейчас люблю.

Окончание про Цукурса

* * *
Если б мишки были пчёлами,
То они бы нипочём
Никогда и не подумали
Так высóко строить дом;
И тогда (конечно, если бы
Пчёлы – это были мишки!)
Нам бы, мишкам, было незачем
Лазить на такие вышки!

   Б. Заходер

Псевдоэпиграф – это произведение, претендующее на авторство известного или авторитетного человека, на самом деле не создававшего его. Бывает, что это – сознательный обман с целью придания произведению дополнительного веса и авторитета (например, приписывание Льву Толстому известного текста Г. Гутмана). Но нередко – просто литературная фантазия на тему "Если бы директором был я". Например, автор библейской книги Экклезиаст (по-еврейски Когелет) отнюдь не намеривался выдавать себя за давно покойного царя Соломона, он просто моделировал некую ситуацию.
К таким вот необманным псевдоэпиграфам относится баллада, написанная Фридманом в стиле латышских народных баллад (дайн), широко популярных и в наши дни, с использованием традиционных приемов и символики. Обратите внимание, что в нижеследующей таблице оригиналом является латышский текст (Вероятно, точнее было бы его назвать: "Если бы я был Цукурсом, я бы сказал…"), а русский – авторский перевод, к которому прилагаются пояснения.

ŽĪDAM BĀLELIŅAM (Herberta Cukura monologs)
БРАТИШКЕ-ЕВРЕЮ (монолог Герберта
Цукурса)


Росло деревце, в небеса глядя,

Kociņš
auga debesīs,

А
человек подобен дереву;

Cilvēks
kokam līdzīgs bij’,

Широко
раскинувшись ветвями,

Braši
kupliem
zariņiem            

Росло
оно, взирая ввысь. 

Auga,
augšā raugoties.
            

Деревце,
братишечка,

Ak
tu kociņ’, bāleliņ’,        

У тебя добрый нрав;

Tavu
labu tikumiņ’

Рос
бы ты так,

Vai
tu būtu šādi audzis,    

Если б знал, какая судьба тебя ждет?

Ja
sav’ mūžu zinājis?        

Хорошо
жило деревце

Kociņam
bij’ laba dzīve     

У моей маменьки,

Pie
manas māmuliņas,      

Я деревцу пек ржаной хлеб,

Kokam
cepu rudzu maizi, 

А деревце торговало в разнос.

Kociņš
gāja pauniņos.      

Однажды
родились у деревца

Reiz
kociņam piedzimuši    

Плохие,
ядовитые ветки;

Slikti
zari
saindēti.                

Не обрубил я ветки эти,

Sliktus
zarus neapcirtu,        

Но целиком дерево в лесу я повалил.

Koku
gāzu
mežiņā.                

Черная змея молола муку

Melnā
čūska miltus mala,   

И смолола дерево в порошок,

Koku
malot
miltiņos,            

Мозгами
деревца

Koka
zaram smadzenītes     

Она
землю намазала.

Uz
zemīti smērējot.    
        

Ой,
деревце, братик мой,

Ak
man kociņ’, bāleliņi,        

Как прекрасна была твоя крона,

Kur
tav spožu kuplumiņ!      

Твои
кучерявые волосы,

Tavu
sprogain’ melnu matu

Твоя
огненная красота!

Dedzinošu
skaistumiņ’!        

Когда мой
брат-соплеменник

Tautu
dēlis,
bāleliņis             

Пришел ко мне слезно просить

Nāca
mani rūgti
lūgt,             

Даровать
дереву долгую судьбу,

Lūdza
kokam ilgu mūžu,       

Жизнь
ему сохранить,

Dzīvībiņu
dāvināt.                  

Я о горе не горевал,

Es
par bēdu
nebēdāju,           

А положил я горе под камень,

Liku
bēdu zem
akmeņ’,          

Красивые
золотые ветки дерева

Koka
skaistus zelta zarus         

Положил я быстро под подушку.

Liku
tīšām zem
spilveņ’.           

Сладко спи, мое деревце,

Čuči,
guli, man’
kociņi,             

На ручках земли-матушки;

Uz
zemītes
rociņām,              

В яме из тысяч костей

Tūkstoš’
kaulu dziļā bedrē    

Будет
тебе сладкий покой.

Būs
tev salda
atdusa.               

Вей, ветерок, гони лодочку,

Pūt,
vējiņi, dzen
laiviņu,           

Не буду плакать я о деревце,

Es
par kociņ’
neraudāju,           

У него теперь дивная жизнь

Viņam
tagad laba
dzīve             

У Б-женьки на небесах.

Pie
Di-viņa debesīs.    
            

Милая
лодочка, отвези меня

Aizved
mani, laiviņ’ mīļā,        

Под
сень Б-га,

Pie
Di-va
padusē,                     

Там я буду созерцать мое дерево,

Tur
raudzīšos savu
koku,         

Его
удивительное сияние.

Brīnumaini
spīdēdam’.             

Но Б-г мне сказал: «Тебе вход запрещен!

Di-vs man teisa: «Iekšā netiks’!

Тот, кто не грустил о дереве,

Kas
par koku nebēdāj’,              

Свою
душу потерял

Dvēselīti
pazaudēja,                    

И
мать свою опозорил».

Māmuliņu
kaunēdams».              

Послушай же, милый Б-женька,

Paklau mani, Di-viņš mīļais,    

Разве
суд Твой праведен?

Vai
tad prāva taisna
ir?               

У кого украл я золотые
ветки,

Kam
noskrēju zelta
zarus,          

Кого
лишил я жизни?

Kam
atņēmu
dzīvībiņu?              



Черная змея пришла сама,

Melna
čūska pate
nāca              

Чтоб дерево в земле похоронить,

Koku
zemē
apbēdīt,                     

Ее
острого меча

Viņas
asu
zobentiņu                     

Уж
больно я перепугался.

Biju
dikti
nobījies.                         

«Ты прав, Мой суд суров,

Tiesa
gan, ir prāva sūra,             

Но в свое сердце загляни:

»
Tikai sirdī
paskaties:                      

Заслужил ли твой старый друг

Vai
tad pienāk vecam draugam   

Терзаться
горечью предательства?»

Nodevību
rūgti
ciest»?          
     
Словарь символов:
«дерево», «деревце» — еврейский
народ;
«мать», «маменька» — латышский
народ;
«черная змея» — немцы-нацисты;«золотые ветки» — еврейское
имущество;
«удивительное сияние» — Вечная Жизнь, неописуемое духовное благо, которое заслужили в Загробном Мире все без исключения евреи, погибшие в Холокосте).

Автор явственно стремится и умеет говорить на языке Цукурса – не только в смысле лексики и грамматики, но и в смысле образности, традиции, картины мира. Он даже соглашается с (весьма сомнительным!) коллективным обвинением евреев в поддержке советской власти (хотя и возражает против коллективного наказания), но…
Справедливо ли в предательстве обвинять того, кто верности не обещал – ни эксплицитно, ни даже по умолчанию? Каким-то отдельным евреям, с которыми его связывала личная дружба, да, помог, но никогда не подряжался обеспечивать выживание еврейского народа.   Да, местами и временами отношения были вполне добрососедские, коммерция была взаимовыгодной, но ведь на самом-то деле не бывало никогда братства. Так почему евреи (причем, именно те, чьи предки веками жили в Латвии) очень хотят верить, что угрызения совести из вышеприведенной баллады существуют (ну, или хотя бы теоретически возможны!) в действительности, а не являются плодом их фантазий?
Да потому что вслед за Мартином Бубером и Эммануэлем Левинасом отчаянно и безнадежно надеются преодолеть то, что еще ДО Холокоста понял и точно описал Франц Кафка: Человек человеку – вещь. И потому изо всех сил стараются увидеть во всяком человеке личность, понять ДРУГОГО, даже ценой страдания, ценой утраты инстинкта самосохранения, в надежде, что таким путем удастся изменить мир к лучшему.
Увы и ах… Популярный рецепт улучшения мира путем морального  самосовершенствования подходит только для того, кто твердо решил всю жизнь провести в пустыне в позе лотоса, питаясь жареными акридами и созерцая собственный пуп. Когда Лев Толстой попытался воплотить эту доктрину в общении с людьми… спросите у бедной Софьи Андреевны, во что обошлась конкретным ближним его абстрактная любовь к ближнему.
Разумеется, живя в диаспоре, необходимо налаживать отношения с окружающими, но – с такими, какие они на самом деле есть, а не с такими, какими мы, возможно, хотели бы их видеть. На тех условиях, которые предлагают они и до тех пор, пока это их устраивает, не потому что это соответствует нашим возвышенным представлениям о сотрудничестве,
а потому что вулкан есть вулкан, и характера его не изменит никакое
пресмыкательство, никакая открытость без взаимности, никакое согласие "на
себя примерить" позицию другого, от него того же не ожидая.

За долгие века проживания бок о бок с НИМИ незаметно для себя в какой-то мере перешли мы от проживания к жизни, надеясь на свой краешек местечка не только под физическим, но и под духовным солнцем. Нет, это отнюдь не чисто латвийская проблема – это проблема любой диаспоры. Проблема "немцев Моисеева закона" и "свободных граждан Франции", испанских "новых христиан", большого любителя русского воздуха Павла Когана и тех, кто с радостью принимает условия солженицынского "примирения". Туда же до кучи – и прихожан американской реформистской синагоги, которые очень сердятся на Израиль за недостаточно миролюбивое поведение. Ничего они не забыли и ничему не научились.
Только вот зря вы это, господа-товарищи, честное слово, зря! Во взаимовыгодных контактах, конечно, вам не откажут, даже добрососедство наладится… ну, то есть, местами и временами… но стоит ли наступать на те же грабли и уже опять с братством путать его?
Коль скоро довелось нам жить на вулкане – то ли по свободному выбору, то ли просто за неимением лучшего – не стоит забывать, что он-таки вулкан и за него давать обещания, никогда больше не извергаться.
Зато, возможно, стоит задуматься о другой справедливости, ценность которой открыл нам Холокост. Извиняться нам не за что.
Мера – за меру.

Мифы и правда Холокоста




А вы учитесь не смотреть, но видеть,

Учитесь не болтать, а ненавидеть.

Хоть человечество и было радо,

Отправив этих выродков налево,

Торжествовать пока еще не надо:

Еще плодоносить способно чрево,

Которое вынашивало гада.

Б. Брехт


Холокост европейского еврейства — событие, конечно, значимое — это признают все.
Его обсуждают, утверждают, отрицают, увековечивают в многочисленных
памятниках, описывают в диссертациях и отказываются понимать, вину за
него друг другу как волейбольный мяч перекидывают, используют для
обозначения всего, что не нравится (например, вегетарианские закидоны
про «Освенцим у вас в тарелке»).

Но главное, похоже, никто — от евреев до юдофобов включительно — не заинтересован в том, чтобы в нем по-настоящему разобраться. Подобно куропатке, отводящей хищника от гнезда, различные сообщества и идеологии современного мира, не сговариваясь, рисуют картинки, не проясняющие, а
затемняющие происшедшее.


* * *

Русские  охотники в Якутии, убив медведя, считали своим долгом извиниться перед
ним, а также, видимо, боясь последствий, говорили его «душе»: «Не я тебя
убил, а тунгус» (заметим, что аналогичным же образом поступали охотники
коренных народов Сибири, возлагая однако вину уже на русского).


С. Колесников

Вопреки распространенным конспирологическим теориям западные демократии не
одобряли и не поддерживали Холокост — просто в списке их приоритетов
забота о евреях стояла на месте …надцатом. Можно долго и нудно спорить,
не следовало ли передвинуть ее повыше, или были достаточно веские
причины не делать этого… важно другое: то, что думали, делали и говорили
на Западе по поводу Холокоста, пока он длился, ни в какое сравнение не
идет с сильным и разнообразным шумом, поднятым задним числом. Все эти
мемориалы, музеи, коленопреклонения, закатывания глаз и придыхания:
«Никогда больше!.. Самое ужасное преступление всех времен и народов!..
Непостижимый взрыв варварства!».

…Но это все, увы, не ради нас, а ради убеждения, что тяжелая и
кровопролитная война была не напрасной — варварство остановлено, мир
спасен. Очень хочется себя видеть Георгием-Победоносцем на белом коне, а
Георгий без дракона не смотрится, так что дракона надо изобразить как
можно более зубастым (и преследовать в уголовном порядке всякого, кто
посмеет публично в его зубастости усомниться). Кроме того, согласно
канону, помощь Георгию принимать дозволено только от белого коня, но
отнюдь не от другого дракона. Оправданию вынужденного союза с Россией
(тогда СССР) как раз и служат утверждения об уникальности Холокоста, о
том, что убивать за национальную принадлежность — совсем не то же что за
социальную, а гораздо хуже — даже сравнивать невозможно.

Политика России — сложная и противоречивая. С одной стороны, она энергично
соперничает с Западом за место на белом коне — титул главного спасителя
мира от коричневой чумы — ибо гордость за победу 45-го с каждым годом
растет как на дрожжах (больше ведь гордиться-то и нечем!). С другой —
упорно оспаривает у евреев звание главной жертвы, потрясая недоделанным планом «Ост» и обозначая чохом всех уничтоженных как «мирных советских граждан».

С одной стороны — вовсю использует против народов, отколовшихся от
империи, обвинение (большей частью — обоснованное) в участии в
Холокосте. С другой — старательно заметает под ковер не менее активное
участие в нем же русских на территориях занятых немцами (та же «Локотская республика«,
например) и вспышку юдофобии на территориях не занятых, да к тому же
некоторые послевоенные телодвижения однозначно свидетельствуют о
намерении Сталина, довести до победного конца то, что не успел Гитлер (и
Сталин, в конце концов, тоже не успел).

Интересный факт наличия повсюду (что в Эстонии, что в Польше, что в России, что во
Франции) множества добровольцев «из местных», без которых столь
масштабная операция как Холокост была бы технически неосуществима,
повсюду же объясняется исключительно наличием бессовестных
коллаборационистов, продавших Родину за чечевичную похлебку.

Вдохновителем и организатором Холокоста в Европе единогласно называют Германию, она и
сама признала свою вину, что юридически вполне справедливо. Но
касательно объяснений — сводится все к известной солженицынской схеме:
да, виноваты… в том, что попались на удочку коварных манипуляторов,
которые нас обманули и убедили действовать в своих, а не в наших
интересах.

Общаясь с немцами — ровесниками и младше — убедилась, что они по первому требованию (и даже без оного) готовы каяться в чем угодно (главным образом в том, в чем лично вовсе не виноваты), но ни малейшего представления не имеют (и иметь не хотят), что у них на самом деле тогда
произошло. Создается впечатление, что окажись они, как говорят теперь, «попаданцами»
в те времена — попросту не нашли бы с окружающими общего языка, не
поняли бы ни надежд их, ни страхов, ни мотиваций. Поэтому плохим
анекдотом звучит утверждение, что они-де «осознали и перестроились». Ну,
то есть, перестроились-то за 70 лет безусловно не они одни, ибо все
течет и все меняется, но вот осознания никакого не было, нет и не
предвидится.

Аккуратно и добросовестно перечисляются, документируются, каталогизируются сами
события — типа облав, расстрелов и газовых камер, даже «камни
преткновения» с именами тех, кого когда-то с этой улицы увезли, в
мостовую вмуровываются на страх прохожим, но в цельную картинку пазл не
складывается. Право же, начинаешь где-то в чем-то понимать отрицателей,
как в том анекдоте про диспут: Выслушав аргументы атеистов, религиозный
авторитет ответил задумчиво: «Ну, в того бога, в которого вы не верите, я
тоже не верю».


Я тоже не верю в «уникальность», «непостижимость и необъяснимость», в
«самое ужасное преступление всех времен и народов», не вижу смысла в
хитрых вычислениях производительности крематориев и газовых камер (в
Бабьем и прочих ярах прекрасно обходились без них), и даже если в конце
концов окажется, что убиты были не 6, а всего 4 (или наоборот все 8)
миллионов — а что это меняет? Убили всех, до кого чисто технически
дотянуться смогли — этого вполне достаточно.


Коль скоро даже маститые исследователи Холокоста утверждают, что в конечном
итоге он остается непостижимым и непредставимым, то не логично ли будет
предположить, что на самом деле… его и не было? Ведь никаких приказов за
подписью Гитлера не нашлось, участников, которых потом судили, могли и
запугать, а свидетели… Помните, как у Галича:


Он брал Берлин.


Он правда брал Берлин,

И врал про это скучно и нелепо…


Согласитесь, внезапное беспричинное одичание целой цивилизованной европейской нации
представить трудно, зато очень даже легко (особенно если в юдофобии с
детства воспитан) представить Очень Хитрый Замысел евреев, которых на
самом деле преследовали (так ведь было за что!), и умирали они при этом
действительно массово (еще бы — без привычки-то да на тяжелый физический
труд!), но глобальные замыслы, но спланированное уничтожение… Нет-нет,
это все ихние «штучки» — сознательное преувеличение, выбивание
привилегий — от материальных до моральных — включая и поддержку их
сомнительного государства.

Что, не нравится вам такая логика? Мне тоже нет. Но опирается она, как ни
парадоксально, не только на антиеврейские предрассудки, но и… на нашу
собственную еврейскую мифологию Холокоста. На убежденность, что кроме
материального возмещения причитается нам еще и некий моральный
авторитет, преимущественное право учить человечество человечности и
выговоры делать всем, до идеального стандарта не дотягивающим, включая
родное государство Израиль. А ведь жертва — не почетное звание и, видит
Бог, мы этот статус не выбирали. Да, были среди нас солдаты (иной раз
даже и генералы) союзных армий, были герои сопротивления в количествах,
которые не упоминать предпочитала родная советская власть, но в том-то и
состоит Холокост, что абсолютное большинство убито было не за
сопротивление, не за борьбу, а просто за то, что дали себе труд родиться
евреями.


И почему вы думаете, что кто-то обязан был нам помочь, спасти, защитить
нас? Кто и когда обязан спасать малознакомых людей, принадлежащих к
другой культуре, обладающих (не важно, насколько заслуженно) не лучшей
репутацией? Тем, кто спасал, — земной поклон и вечная благодарность, но к
тем, кто не спасал (если не убивал), никаких претензий быть не может.
Много ли украинских крестьян украинцы-горожане в свое время от
голодомора спасли?


И не в том дело, что подобные претензии — не обязательно даже
высказываемые, но подразумеваемые — отнюдь не улучшают наших отношений с
народами Европы (их определяют проблемы куда более серьезные, но об
этом — ниже), а в том, что сами мы загоняем себя в роль и образ
«жертвы», ожидая (и даже где-то как-то требуя) от других, чтобы они «нам
обеспечили». Такая установка никого еще никогда до добра не доводила
(вспомнить хотя бы, что пожизненная халява афроамериканцам принесла). В
нашем же конкретном случае она выливается в нежелание размышлять над
прошлым и извлекать уроки на будущее.


…Только не надо, не надо мне приписывать глумления над памятью погибших, которые ничего сделать не могли. А как насчет демонстративно проигнорированных предупреждений
Жаботинского? А насчет непоколебимой веры в гуманистические принципы цивилизованной Европы? В то, что опасность угрожает не мне — ну, не может же быть, чтобы меня, такого культурного, утонченного, ассимилированного — нет-нет, пострадать может только тот, другой, который и гражданства не имеет, и пейсов не обстриг, и может даже где-то как-то сам виноват, поскольку не желает вести себя прилично…

Да, в тот самый момент жертвы уже действительно ничего сделать не могли, но, если бы сделали (или не сделали) что-то до того момента, возможно, не стали бы жертвами.


Однако даже если бы мы вели себя умнее и число жертв было бы меньше,
предотвратить Холокост как таковой было не в нашей власти, ибо причины
его с нашими словами, делами или мыслями, вопреки утверждениям
отрицателей, не связаны никак. В процессы, которые привели к нему, евреи
были вовлечены не более (хотя и не менее!) своих «арийских» соседей.

Россия, соцлагерь и прочие коминтерны от начала не сомневались, что причина
Холокоста — в проклятом капитализме, поскольку ему автоматически
приписывалась вина за все проблемы человечества, вплоть до плохой погоды
и несчастной любви. Но увы, ликвидация буржуев от Большого террора и
ГУЛАГа Россию не спасла…

На Западе (особенно в Германии и среди осевших в Америке немецкоязычных
эмигрантов) популярна версия более сложная. Перечтите внимательно
«Доктор Фаустус» Томаса Манна… Сознайтесь, вас не шокирует этот
исполненный истинно немецкой дотошности процесс над немецкой культурой
по обвинению в болезненном мистицизме, бесчеловечности и утрате всякого
смысла? …Да если уж на то пошло, чем немецкая культура хуже всякой
другой?


Ничем не хуже, — ответила т.н. «Франкфуртская школа«,
— все они опасные. Любая традиционная культура подозрительна, и всякий
ее носитель — потенциальный нацист. Ознакомьтесь хотя бы со знаменитой Ф-шкалой
— разве не нацелена она на выявление приверженности человека традиции, и
чем более он привержен — тем более (по мысли автора) склонен поддержать
что-нибудь эдакое, чреватое новым Холокостом.


На первый взгляд — логично: Третий рейх — царство тотального принуждения,
где каждый обязан думать, говорить и действовать как положено, а не как
самому охота. От запретов, как учит нас Фрейд, появляются комплексы,
всякие неврозы, потому и были немцы под властью нацистов такие злые.
Значит… противовесом нацизму должно быть общество, где каждый творит,
что душе угодно. Не зря французские студенты в 68-м на всех стенках
писали «Запрещать запрещается». Как только все раскрепостятся, станут
свободными, так сразу поглядят в глаза друг другу и научатся ближнего
любить… Но как-то вот не спасают гомосексуальные парады от погромов штурмовиков Антифы…


Со всех сторон явственно прослеживается желание не с причинами Холокоста
разобраться, а причастность к Холокосту наклеить ярлыком на людей или
идеи, неприемлемые по совсем другим причинам: на политических
противников, идеологических оппонентов, носителей чуждой культуры…

Так что же на самом деле тогда произошло?

* * *

Если ты не пахнешь серой,

Значит, ты не нашей веры,

Если с виду ты не серый,

Это значит — ты не наш.

А. Городницкий



Двадцатый век на западе Европы прошел под знаком космополитизма,
«общечеловеческих ценностей» и отмены границ. На востоке же он,
наоборот, ознаменовался развалом трех империй и нешуточными драками при
дележке территории. Достаточно вспомнить разборки между сербами и
хорватами, поляками и украинцами (на Волыни), кровавое изгнание немцев
из Судет. Самым страшным геноцидом была, конечно, резня армян при
распаде Османской империи.

Этот фактор сыграл определенную роль и в Холокосте: стремление обеспечить
этническую гомогенность молодых государств автоматически приводило к
ограничению прав и вытеснению «не своих», а поскольку евреи «своими»
никому не были, их всячески дискриминировали и выживали, но… до
истребления дело, все-таки, как правило, не доходило, поскольку евреи
претендовали на права, а не на территорию.


Встречались к тому же режимы весьма националистические и не весьма демократические,
что отстояли и защитили своих евреев: Финляндия, Болгария, Италия,
Венгрия (пока ее не оккупировали немцы).

Но даже в тех краях, где местные националисты в Холокосте участвовали
охотно, были они, при всем при том, не более чем исполнителями — идея и
организация была не от них. К тому же, добровольцев находилось
достаточно и в странах, которых вопрос о границах давно уже не волновал —
типа Голландии или той же Франции.


Если польский лавочник в еврее видел реального (и серьезного!) конкурента,
то французский полицейский, голландский студент или немецкий пролетарий
зачастую даже не представлял себе, на что похожи эти самые евреи.
Несомненно, доводилось ему с ними встречаться, как минимум, на улице, но
не доводилось их идентифицировать как таковых. Соответственно, идея
истребления этих абстрактных сущностей не могла у него возникнуть на
основе личного опыта или собственного интереса.


В Польше или Балтии национализм мог оказаться стимулом для участия в
Холокосте, но в самой Германии было иначе. Вспомним тезис Ханны Арендт:
нацисты только притворялись немецкими националистами — на самом деле они
были миссионерами идеологии, предназначенной для завоевания мирового
господства, идеологии, которой они, не задумываясь, приносили в жертву
немецкий народ (также как большевики — русский). Именно в этой-то
идеологии евреи занимали, можно сказать, центральное место.


Холокост вовсе не был ни «непостижимым взрывом варварства», ни следствием
патологического антисемитизма усатого параноика, ни результатом
«ущербности» немецкой культуры. Холокост был частью поисковой активности
Европы. Повторяю еще раз: всей Европы, а не только Германии.

                                                       
Окончание следует

Чужие среди своих

Это правда, это правда, это правда,
Это было и боюсь, что будет завтра.
Может завтра, может даже скорее –
Так не шейте ж вы, евреи, ливреи!
         А. Галич

В Тель-Авиве проходит митинг, посвященный "50-й годовщине оккупации Израилем палестинских территорий"

…Вот гляжу я на эти фотографии и надивиться не могу на наивность… Наивность всех – от самых восторженных "полезных идиотов" до самых циничных продажных шкур. Ну почему, почему они так уверены, что их-то минует чаша сия? Что либеральные единомышленники заступятся, что удастся убежище за деньги купить…

Они же так любят "от Холокоста" аргументировать, доказывать, как надо и как не надо… Но, видно, как-то вот не приходит им в голову задуматься, что же на самом деле тогда произошло. А может, даже и опасаются вникать, дабы не утратить блаженной уверенности, что "никогда не повторится"? Чтобы не обнаружить, не дай Бог, что ни слова, ни дела наши тогда не имели никакого значения, а деньги попросту отбирали?

Но верят… верят шаломахшавники не менее слепо, чем наторейкартежники, и, право же, лозунг "Два государства – одна надежда" вполне стоит бодрого призыва "Псалмами – по ракетам!".  Верят, как христиане два тысячелетия тому назад, что погибнут несовершенные и недостойные, они же будут спасены ради праведности их…

*  *  *
Слушай, Израиль, Господь – Бог наш, Господь – Един!

Значение этих слов неоднократно менялось в ходе истории. Изначально, скорее всего, этот лозунг был направлен против политеизма: "Единый" противостоял множеству языческих божеств. Позже, в галуте, "Единый" стал, прежде всего, единственной надеждой, щитом безоружных, заступником беззащитных. А сегодня…

Сегодня мне бы хотелось сосредоточиться на том, что у всех у нас – богатых и бедных, белых и черных, соблюдающих и свиноедов – один Бог и одна судьба. А у всех других-прочих, даже если мы разделяем с ними какие-то ценности, если дружим, если они хорошие люди (иногда даже ОЧЕНЬ хорошие) – судьба другая и проблемы другие, которых нам иной раз и не понять. Многие правильные решения, принимаемы ими в своей ситуации, нам в нашей не подойдут, а им, соответственно, не пригодятся наши – это вполне нормально.

Нормальны и споры между нами, как лучше проблемы наши решать, но абсолютно ненормальное явление – постоянная оглядка на "тех-других": а понравится ли им, а одобрят ли, а поймут ли?.. Конечно, те, кто в ответе за международную политику могут и должны задумываться, насколько и какими методами мы можем себе позволить продвигать свои представления и намерения, но никто и ни при каком раскладе не обязан заменять их на чужие. Хотя бы потому, что чужие все равно не поверят.

 

За что боролись?

Господа! Если к правде святой
Мир дороги найти не умеет —
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой!
П.-Ж. Беранже

Давным-давно, кажется в прошлую пятницу, когда Винни-Пух жил в лесу под именем «Мистер Сандерс», в Европе и окрестностях наблюдалась эпоха Просвещения. Знаменем этой эпохи были право и обязанность человека думать собственной головой и открытым текстом выражать все, чего ни надумает. Предполагалось, что сограждане, также оснащенные от природы мозгами, способны оценить точность предлагаемых оценок, цели, задачи и осуществимость проектов.

Рассмотрены и отвергнуты были, например, утверждения, что земля плоская, сословная принадлежность обусловлена генетически, а бормотание полусумасшедшей бабы может вызвать градобитие.

Общепринятым было представление, в какой-то момент сформулированное Энгельсом: «Имущество должно быть создано трудом, прежде чем его можно будет отнять грабежом», — из чего естественно вытекала уверенность в полезности работы вообще и создания материальных ценностей в частности, воплощением справедливости считалась максима: «Что потопал — то полопал».

Наиболее популярной утопией была мечта, научить всех и каждого мыслить рационально, в результате чего все хором сообразят, что худой мир лучше доброй ссоры, миллионы обнимутся и наступит золотой век. Этого не случилось, но в качестве побочного эффекта возникли очень неплохие школы, например, известный Царскосельский лицей.

Так было…

А что стало?

Собственное мнение еще терпят в области науки и техники, но гуманитарии по всем университетам уже выстроены в колонну по четыре, шаг в сторону, шаг назад считают за побег и пускают в ход оружие в форме лишения грантов. Та же картина — в средствах массовой информации.

Предполагается, что граждане — табула раза, пустоголовое быдло, которое легко убедить, что черное — это белое, хотя, серое, возможно, обойдется дешевле. Не допускается сомнений в том, что права личности должны определяться ее генетически обусловленной расовой или половой принадлежностью. Наилучшим средством против торнадо и цунами считаются заклинания СО2. Вот, разве что, Земля все еще признается круглой.

Вопрос, откуда берутся материальные ценности, табуирован также строго, как в 19 веке вопрос, откуда берутся дети, и потому каждый бездельник без стеснения предъявляет права на «достойное существование».

Наиболее популярная утопия — оторваться от реальности, вернуться в воображаемый (imagine) мир детства, где рациональное мышление никогда не понадобится, а ежели, паче чаяния, не достанется плацкартного билета, утешимся «расширением сознания», в просторечии — наркотой, навевающей «сон золотой».

Во сне, как известно, все иначе, чем наяву: нет там ни прошлого, ни будущего, ни истины, ни реальности, ни связи между событиями, и не видишь ты, что происходит вокруг тебя, а только то, что делается в недрах собственного твоего (под)сознания. Во сне все определяют ассоциации — помню один страшный сон моего детства, где смерть ассоциировалась почему-то с граблями. Могу себе представить, что в чьем-то чужом сне те же грабли ассоциируются с вещами более веселыми.

Мир идеологии сегодняшнего мейнстрима — мир лунатика, который воспринимает не вещи как таковые, а ассоциации, ими вызываемые — либо по собственному вдохновению, либо (гораздо чаще) по наводке СМИ. Это наиболее популярный метод политической манипуляции. Например, ассоциация между взятками, и роскошью. Доказываем с фактами в руках, что Натаньягу в подарок получал и курил дорогие сигары, пил дорогое шампанское (чего он, кстати, не скрывал никогда!) — и вот, мы его как бы в коррупции уличили… Не важно, что наяву никаких взяток он не брал, важно — какие грабли мы увидали во сне.

Как известно, самая большая опасность для лунатика — быть пробужденным. Пока он спит, может и на карнизе сплясать, а как проснется — так сразу и сорвется. Соответственно, самая большая опасность для общества imagine — соприкосновение с реальностью, от которого его защищает Очень Хитрая Система под названием «политкорректность». Главное ее правило — слова важнее дел, ассоциации важнее причинно-следственных связей.

Например, если какой-нибудь неосторожный управдом призовет сограждан принять окончательное решение о замене вечно протекающей канализационной трубы, его вполне можно привлечь к ответственности по ассоциации с приснопамятным «окончательным решением» Гитлера, заподозрить в расизме, антисемитизме и призыве к геноциду. Зато «правозащитник», горячо отстаивающий право страждущих «палестинцев» на сбрасывание евреев в море, ни в чем подобном заподозрен быть не может, бо слова непохожие.

* * *

А король-то голый!
Г.-Х. Андерсен

Пример с антисемитизмом и Холокостом выбрала я не случайно. Обращение с этой темой в Европе было одним из первых (возможно, даже самым первым) проявлением политкорректности. Открытым текстом было объявлено, что исследовать это событие обычными методами исторической науки, искать причины и задумываться о последствиях есть кощунство. Допускалась лишь инвентаризация фактического материала и его использование для создания устойчивых отрицательных ассоциаций.

Политика «концы в воду» соответствовала интересам как победителей, так и побежденных, а остаточные евреи переняли ее за отсутствием своей собственной, в надежде продолжить успешную ассимиляцию, прерванную этой — пусть очень трагической — но все же «лишь случайностью». В надежде на то, что уж теперь-то антисемитизм в Европе исчезнет навсегда.

Увы и ах, ничего кроме терминологии в европейском антисемитизме Холокост, разумеется, не изменил, но место, которое занял персонаж «Холокост» (не важно, насколько соответствует этот образ реальному историческому событию) в политкорректной картине мира естественно делает его удобной мишенью для тех, кого эта картина не устраивает (а не устраивает она многих, причем, вполне обоснованно!). Нет, я не хочу сказать, что без этого антисемитизма в Европе было бы меньше — уровень антисемитизма определяется совсем другими причинами — просто неприятно и обидно смотреть, как равнодушные, посторонние люди перетягивание каната устраивают вокруг самого значительного и трагического события нашей истории прошедшего века, но… с их аргументами трудно не согласиться.

Знакомьтесь — Бьёрн Хёке:

Бьёрн Хёке

«Вся королевская рать» германских СМИ водила хоровод вокруг его неполиткорректных высказываний поводу Холокоста и памяти о нем. Причин для такой бурной реакции более чем достаточно, начиная с (впрочем, уже закончившейся неудачей) карьеры данного деятеля в рядах партии «Альтернатива для Германии», лишившей сна и покоя традиционных обладателей парламентских и министерских кресел.

Вправду ли он антисемит? А какая разница, если высказывания, вокруг которых весь сыр-бор загорелся, никакого антисемитизма на самом деле не содержат, в отличие, например, от множества публикаций известных журналов «Шпигель» или «Штерн»? Но реальный антисемитизм, выраженный словами, которые «не ассоциируются» в прессе и окрестностях возражений не вызывает, а Хёке (возможно, даже преднамеренно с целью провокации против политкорректности) кондовую реальность описывает такими, которые вот именно «ассоциируются».

Первое его высказывание касается покаяния за Холокост, которое давно пора бы прекратить, за давностью, да и вообще… Более он не уточняет… ну что ж, попробуем уточнить за него. Дело в том, что ответственность за Холокост понимать можно по-разному.

Можно — как ЮРИДИЧЕСКУЮ: да, организовали повсюду, куда могли дотянуться, да, осуществляли сами и других вдохновляли — со всеми вытекающими. Так за это они и заплатили, и даже до сих пор где-то как-то доплачивают, хотя с течением времени эта расплата естественно сходит на нет. Впрочем, в графу «за Холокост» давно уже политкорректно записываются расходы на издание школьных пособий по антисемитизму для будущих шахидов и пожизненные пенсии родным хамулам шахидов состоявшихся (к тому же интенсивно разворовываемые «автономной» бюрократией). То есть с «искуплением вины» за Холокост по закону лунатизма ассоциируются действия вполне себе антисемитские, но… с антисемитизмом-то они как раз и НЕ ассоциируются.

Хёке же, по-моему, скорее имеет в виду ответственность МОРАЛЬНУЮ. А вот это уже случай совсем другой.

Потому что добровольно и радостно в Холокосте участвовало как минимум Полъевропы. Не снимая с немцев юридической ответственности за Бабий Яр, от моральной-то украинцев не отмыть, а в Едвабне поляки немцев и вовсе дожидаться не стали. Да, Париж был оккупирован, но и в неоккупированном Виши план по отлову евреев был выполнен и перевыполнен с опережением графика. И в знаменитой Локотской республике истинно русские люди действовали, прежде всего, по собственной инициативе.

Там, где подобной инициативы не проявлялось, немцы зачастую и хотели, и подстрекали, да руки были коротки. Болгары и финны, испанцы и итальянцы не пожелали — и Гитлер не смог. Даже оккупированные датчане сочли, что выгоднее евреев за хорошие деньги в Швецию отвозить, чем грабить квартиры депортированных.

Моральную ответственность за Холокост на одних немцев сваливать несправедливо и неразумно, рядом с ними должны встать голландцы и французы, русские и украинцы, хорваты и австрийцы, поляки и народы Балтии. Но почему-то не встают они и не каются, а только на немцев кивают — вот, мол, людоеды какие! Это вызывает у Хёке возражения, которые я не поддержать не могу. Причем, кроме естественного чувства справедливости движет мной еще и корыстный интерес: вчера в авангарде погрома Германия выступила, но это вовсе не означает, что она же и завтра начнет. Не проглядеть бы, кто на новенького!

С этим вопросом — всё. Переходим к следующему — знаменитому мемориалу Холокоста у Бранденбургских ворот, который есть, согласно Хёке (в чем он, впрочем, вовсе не оригинален!), мемориал национального позора.

Опять-таки, трудно возразить против того, что Холокостом гордиться их не тянет (пока что, во всяком случае). Так надо ли было эдакое чудо в самом центре столицы возводить? Не припомню я чего-то в Москве мемориала финской войны, в Израиле не ощущается стремления, под Храмовой горой монумент «размеживанию» с Газой поставить, и в Париже тоже не найдется памятника архитектуры, посвященного параду Вермахта 1940 года.

В Германии функционируют синагоги, общинные центры, еврейские кладбища, во многих городах есть еврейские музеи — кстати, как раз в Берлине музей очень удачный и интересный — где, разумеется, не обходят молчанием и Холокост. А если вы мне скажете, что антисемитизма в Германии, тем не менее, хватает с избытком, то я вам отвечу, что от лишнего мемориала его не убудет, возможно, даже наоборот.

Так чего же ради?.. Ну, самое простое объяснение — освоение (с попутным небольшим распилом) государственных средств, отпускаемых из бюджета на преодоление проклятого прошлого, т.е. на создание вечной и бесконечной ассоциации с покаянием, которого на самом деле нет, да и быть не может. Время идет, сменяются поколения, другие возникают проблемы, преступления совершаются новые. В Израиле молодежь на вопрос, кто такой Бен-Гурион, все чаще отвечает: «Аэропорт», — так что вы от немцев хотите?

Да все того же: очередной ассоциации. Коль скоро Холокост объявляется самым-самым, единственным и неповторимым преступлением всех времен и народов, монумент в центра Берлина ассоциируется, естественно, с осиновым колом, загнанным в могилу проклятого вампира — больше ему не встать и мы можем спать спокойно… если можем.

Ведь политкорректные ассоциации к реальности не то чтобы вовсе не относились, но… очень уж сложное у них отношение — во сне грабли могут символизировать смерть, а наяву — мирно листья сгребать на очередном субботнике. Вот также и антисемитизм на уровне ассоциаций может быть символически побежден и уничтожен, продолжая цвести и пахнуть в реальном мире. Недаром неполиткорректный еврей Хенрик Бродер открытым текстом заявлял, что очередное объяснение в любви к мертвым евреям есть не что иное как маскировка враждебности к евреям живым.

Так что вы, в конце концов, хотите от Бьёрна Хёке и ему подобных, если вы не член германского правительства и не депутат Бундестага от Зеленых, из-под которых его новоиспеченная партия так и норовит повыдергать уютные креслица?

"всемирный гей-парад всем смертельно надоел..."

Оригинал взят у dandorfman в "всемирный гей-парад всем смертельно надоел..."
Про написанное Соколовым о российскoй оппозиции не мне судить, я от России далеко.
Но вот про наших, Соколов их называет глобалистами, здесь принят термин liberals, то есть либералы, здесь все точно подмечено.

Глобалисты и коммунисты
(Максим Соколов)

Финал уходящего года был ознаменован тяжёлой истерикой проигравших — или готовящихся к проигрышу.

Прежде всего тут можно указать на президента США (он будет им до 20 января) Обаму, который после победы Трампа перешёл в режим взбесившегося принтера. Движимый желанием — иначе это трудно объяснить — напоследок посильнее хлопнуть дверью и оставить преемнику минное поле, лауреат Нобелевской премии мира действовал и продолжает действовать по принципу «чем ещё уконтропупишь мировую атмосферу».

Конечно, проигрывать всегда неприятно, даже когда речь идёт о любительской партии в шахматы. Когда речь идёт о выборах президента мощной державы — неприятно сугубо и трегубо.

Но раньше нас учили, что важное преимущество демократии заключается в мирном характере смены власти. «Караул сдал! — Караул принял!», и вот в Белом доме, Елисейском дворце etc. уже новый хозяин, а проигравший отправляется писать мемуары. Всё чин чином, никаких потрясений. Демонстрируемое ныне Обамой желание под занавес нагадить всюду, где только можно, а ненавистный преемник пускай расхлёбывает, довольно трудно использовать в качестве примера, подтверждающего спокойный характер властного преемства при демократии. Обаме сейчас, очевидно, не до демократических прописей: его обидели, задели за живое — и плевать на все благостные поучения.

В Европе мы наблюдаем, в принципе, сходную картину. Режимные политики и СМИ, будучи не в силах признать, что всё пошло как-то не так и с благосклонностью у них всё труднее и труднее, вместо того твердят об инфильтрации агентов ФСБ, злейших русских хакерах, а равно и о злейших местных популистах, явно управляемых злой волей Кремля.

Об отечественной оппозиции и говорить нечего, градус непримиримости давно бьёт все мыслимые и немыслимые пределы. Впрочем, как раз в России это началось не в конце 2016 года, а существенно раньше. Как поёт артист С.В. Шнуров: «Разумом вы брошены, вам уж не понять».

Вообще-то есть давнее и устойчивое представление о колесе Фортуны, возносящем одних и сбрасывающем с верха других, — это может быть неприятно, но так уж устроена жизнь. Или как у Шиллера — Жуковского в «Торжестве победителей»: «Всё великое земное // Разлетается, как дым. // Нынче жребий выпал Трое, // Завтра выпадет другим».

Но с таким философическим миросозерцанием конкурирует другое — об окончательной и бесповоротной победе Единственно Верного Учения. Новая эра в истории человечества и так далее. Хоть учение взявших власть коммунистов, причём даже не столько Ленина, сколько Троцкого, о перманентной революции и о радикальной переделке всей человеческой природы.

Учение о конце истории, о перманентном продвижении (в смысле — экспорте) демократии по всему миру и о радикальной переделке самых базовых основ общежития в духе всемирного «парада гордости» по своей безоглядной горделивости нимало не уступает самым смелым фантазиям тов. Троцкого. Возможно, даже превосходит.

Если политическое поражение для мыслящих в категориях колеса Фортуны — дело неприятное, но в чём-то неизбежное и мироздание, во всяком случае, не обрушивающее, то поражение Единственно Верного Учения, уже объявившего о своей окончательной победе, мироздание обрушивает, и весьма — по крайней мере в глазах приверженцев Учения. При таком крушении религиозной картины мира чего же и ждать, кроме запредельной истерики.

Причём крушение глобалистической эсхатологии оказалось много болезненнее (в смысле восприятия), чем крушение эсхатологии коммунистической.

Коммунизм прошёл довольно много этапов. Миросозерцание Ленина/Троцкого и миросозерцание Брежнева/Суслова — две большие разницы. От «мы раздуваем пожар мировой» до «подморозить СССР, чтобы не гнил». На финальном этапе при сохраняющемся формальном пиетете перед Единственно Верным Учением в него не верил никто — от членов Политбюро ЦК КПСС до рядовых работяг. В своём кругу все подсмеивались, ёрничали и употребляли внутрь большое количество водки и портвейна. Идеология была мертвее мёртвой, и 1991 год можно описать словами Карамзина: «Римская империя была мертва, а варвары только развеяли прах по ветру».

Совсем другое дело с нынешним Единственно Верным Учением. Ему не было отпущено времени на разложение, и удар был нанесён на пике самоуверенности и горделивости — «всю планету к ответу призовём». То есть удар без всякой анестезии.

Когда ещё вчера совершенно серьёзно готовились вязать и разрешать в планетарном масштабе, а нынче выяснилось, что всемирный гей-парад всем смертельно надоел, крушение иллюзий вышло такое, что болезненнее и не бывает.

Отсюда и небывалая истерика.

Под крылышком Обамы

Вперед, друзья!
Я встану грудью за вашей спиной
И буду защищать вас, пока не надоест!
Советский фольклор

Нет, все-таки редиска он, это ваш Биби! Велико ли диво, что Обама под конец подлянку нам подложил, если Биби его все 8 лет раздражал неуступчивым своим поведением?

Помню, пару годков назад поучал его какой-то комментатор из «Нью Йорк Таймс» (запамятовала, как по батюшке, но точно «экс нострис»): Чего, мол, ты, братец Биби, такой задиристый, несговорчивый такой? Неужто для ради такого замечательного надежного союзника вовсе уж невозможно поступиться немножечко интересами своей страны?

Да-да, так вот открытым текстом и вопрошал, и будь на месте Биби Ольмерт или Бужи какой-нибудь, сразу бы взял под козырек: Виноват, мол, исправлюсь, буду Обаме верным паладином!

Как, например, тот еще посол в Ливии – не знаю, кого из тамошних Обама беленькими назначил, а кого черненькими, и по какому принципу различал – но посол, говорят, от линии партии не уклонялся, прилежно работал на «арабскую весну» и даже евреем никаким боком не был. Под конец, правда, чего-то забеспокоился, охрану дополнительную начал просить, но это, как выяснилось, в начальственные планы не входило…

Потом еще король саудовский был, ему Обама от большой любви и уважения аж в пояс поклонился, в Америке даже возмущались некоторые: унизил, мол, державу! Да только поторопились они – тот гордый монарх и оглянуться не успел, как остался (после всех многолетних заверений, что Америка завсегда прикроет, ежели что) с куда лучше организованными и вооруженными шиитскими врагами один на один. Ни нефтедолларовые миллионы не помогли, ни щедро проплаченная пропаганда исламизма, ни даже незапятнанное происхождение по прямой линии от самого Пророка.

Но веселей всего пришлось, конечно, соседу нашему, Хосни Мубараку. Вот уж кто с Америкой всегда находил прекрасно общий язык, не перечил, содействовал, ну и жил себе припеваючи… покуда Обама в Каирском университете исламистам не намекнул, что самолично открывает им путь к власти. А потом тому же Мубараку по телефону объяснял, что недемократично сопротивляться, когда тебя свергают. И прошло бы все без сучка, без задоринки, если бы гадкий Биби несознательных генералов дурным примером не заразил и не оказался им родной Египет чужого Обамы дороже.

И не рассказывайте мне пожалуйста, что Обама антисемит и вообще скрытый мусульманин, он, когда надо, и мусульман родных не пожалеет, а главное – как и когда надо – знает только он один.

И как же тебе, Биби, не совестно ради такого верного союзника и надежного друга интересами Израиля не поступаться никак? Ай-ай-ай! Ни Бужи, ни Ципи, ни даже Лапид никогда бы не посмели так залупаться!