?
?

Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Очень рекомендую




Я ведь советский — опасней нет зверя,
Я не боюсь, не прошу и не верю,
Я и читаю всегда между строчек,
Вы мне не папы — я не сыночек.
      Из интернета

Надо ли нам, репатриантам из России, интересоваться историей государства Израиль? «Корзину»-то ведь и так дадут, квартиру снять — экзаменов не требуется, и не познания в истории определят, будет ли твое рабочее место в хайтеке или в фирме по уходу за престарелыми. И все же, все же, все же…

Очень многое в теперешнем Израиле, в его политике, традиции, непростых взаимоотношениях разных общественных групп заложено было именно в годы становления государства, не зная тех процессов и нынешние невозможно понять, невозможно найти свое место в этой сложной мозаике из Европы и Азии, харедим и транссексуалов, университетского пацифизма и нескончаемой войны.

Если хотим мы в Израиле не только обитать, но и жить, нам нужна информация не просто объективная и точная, но такая, чтоб на себя примерить. Что происходило с теми братьями и сестрами, кузенами и соседями наших дедов и прадедов, что больше века назад увязали котомки, да и махнули в далекие турецкие края? Не для воспевания и не для осуждения, а для встречи, чтоб в себе нащупать ту частоту, что завибрирует в резонанс, обнаружит связь через общих предков.

К тому же, кроме предков есть у нас еще и потомки — дети и внуки, которых сами привезли мы детишками, а то уже и тут нарожали. Они-то ведь после школы, армии, ВУЗа здешнюю культуру усвоили, уже другой язык им родной, но главное — картина мира в голове другая. Даже если говорят по-русски свободно, то… не на те темы, которые определяют мировоззрение человека. Конечно, иврит на таком уровне нам уже не освоить, но понимание (не просто знание, а вот именно понимание) истории страны кой-какие мостки поможет навести.

В одном из первых моих ульпанов предлагали нам книжечки по истории Израиля. Иврит был, естественно, примитивный, но не менее (если не более) примитивной была картина мира авторов: точь-в-точь советские книжки моего детства: наш благородный разведчик против гадкого ихнего шпиона. С первых же строк чуял нос бывалого совка: не то в них написано, как было, а то, как, согласно начальственной идеологии, должно было быть.

Тот же сигнализатор срабатывает, когда открываешь книгу Хаима Герцога «Арабо-израильские войны», при всех различиях — и по языку (я ее пробовала читать на русском, перевод сделан весьма качественно, не сомневаюсь, что и оригинал вполне на уровне), и по содержанию. Не примитивная агитка, а воспоминания высокопоставленного участника событий, насыщенные и достаточно достоверные, только вот… Помните наши советские генеральские мемуары? Безусловно заслуживавшие и внимания, и уважения, они всякий раз содержали описание давней войны под углом решений очередного партсъезда… Но те-то решения нам были известны, так что отделять зерна от плевел в тексте не составляло труда, а тут… кто ж их разберет?

Не удивительно, что в конце 80-х появились в Израиле историки нового поколения, решившие наконец разобраться, как было на самом деле. Как и следовало ожидать, выяснилось, что война — не институт благородных девиц.

Но из тривиальной истины, что не бывает войн без грязи, а основание государства не часто удается без войны, они хором сделали вывод, что… основание государства было в лучшем случае трагической ошибкой, а в худшем — прямым преступлением.

Начинали, вроде бы, с поиска истины, но принять ее не смогли по той же причине, что и их предшественники — идеология задавила. Разница только в том, что идеология первого поколения историков импортирована была из Европы конца 19-го — начала 20-го века, когда зарождался сионизм, а «новые историки» — дети Европы, какой она стала после 68-го года. В частности, взгляд на собственную, европейскую историю там сформировался весьма своеобразный. Поясню на примере:

В начале девяностых побывала я в одном (тогда еще западно-)германском ВУЗе на небольшом мероприятии, посвященном годовщине открытия Америки. Студенты рассказали вкратце о злодеяниях Кортеса, а потом, в очереди в столовую, один из них, стоявший за мной, ехидно поинтересовался, не склонна ли я теперь пересмотреть свое положительное отношение к западной цивилизации.

Я ответила, что нового ничего не услышала, но вот есть у меня вопрос насчет разрушенной империи инков: Сама-то она как возникла? Не иначе как соседние племена приглашены были деликатно на чашку чаю? Ну и такие мелочи как систематические человеческие жертвоприношения, на их мероприятии вовсе не упомянутые…

Студент глубоко задумался, вероятно, впервые в жизни осознав, что по усвоенным им двойным стандартам «западному империалисту» западло то, что дозволено «благородному дикарю». Они — угнетенные — что бы ни сделали — все если не правильно, то, как минимум, извинительно. А мы — угнетатели — ничего такого позволить себе не можем, за все каяться и оправдываться должны, совсем по Оруэллу: все, мол, скоты равны, но некоторые — еще равнее.

Израильские историки с их вечным комплексом бедного родственника от Европы отстать, конечно, не могли. Она перед «Третьим миром» кается, бия себя пяткой в грудь — ну и мы туда же. Разница, пожалуй, только в том, что европейцы, отказывая собственным народам за аморальность в праве на существование, делают это скорее теоретически, а у нас-то, как ни крути, практически выходит, что защищаться от нападений «благородных дикарей» безнравственно, и лучше бы всем нам сразу красиво умереть.

К тому же двухтысячелетнее рассеяние загнало нас в «выученную беспомощность», в подсознательную уверенность, что самозащита неосуществима, а значит и морально оправданной быть не может. Не случайно многие европейские интеллектуалы в Земле Израиля не прижились или, как минимум, грехопадением сочли создание государства и армии. (См. об этом Диалог, которого не было), такие взгляды в нашей академической среде и нынче не редкость.

Современные исторические трактаты производства израильских университетов искушенным совкам, что идеологию нюхом чуют, не подойдут ни на каком языке, включая русский, на котором специально для нас написана книга Михаила Штереншиса «Израиль. История государства».

Михаил Штереншис — передаточный механизм от современной университетской науки, т.е. «новых историков», к широкому читателю. Да, факты изложены точно, но тон… Тот самый тон, который, как правильно говорят французы, «делает музыку». Приведем только один пример:

Будем воевать, сказал Бен-Гурион, и этими словами подписал смертный приговор более 6000 еврейских солдат, более 2000 арабских солдат и неизвестному числу арабских партизан, которые погибнут во время израильской Войны за независимость.

…Какой же он, однако, безжалостный, этот самый Бен-Гурион! Нет бы ему проявить разумный пацифизм и встретить арабские армии в лучших традициях достопамятного кишиневского погрома…

Автор от Израиля не то чтобы открещивается, а… скажем, извиняется за него, как какой-нибудь московский или питерский интеллигент перед своей компанией мог бы извиняться за приезжего родственника из Бердичева, что и по-русски еле бормочет, и свинины не ест, и вообще сморкается в два пальца.

Пусть книга Штереншиса — работа добротная, вполне пригодная для использования в качестве исторического справочника, но вот для наших целей не годится она никак. Не годится эксплицитно не выраженное, но тихо по умолчанию протаскиваемое утверждение, что все эти 6000 евреев и 2000 арабов погибли зря, поскольку мы не постеснялись разбить противника, пользуясь (правда, весьма условной) поддержкой тогдашнего общественного мнения Запада, которое и само по себе было тогда глубоко безнравственно (сегодняшнее нас, естественно, уже не одобряет).

Документы мы сами изучать не пойдем, ибо с таким ивритом нас можно купить и продать, как говорили когда-то в Одессе. Но и перевод на русский работ серьезных историков, настоящих нонконформистов вроде Ури Мильштейна помогает мало. Книги его — реплика в дискуссии, начала которой мы не застали, они опровергают утверждения и критикуют концепции, нам незнакомые. Это автору не в упрек, не для нас он писал, а для тех, кто про это в школе учил и читал в газетах, кто по намеку или названию легко припомнит нечто, известное всем. Всем, но… не нам.

Нам перевод нужен не просто на русский язык, но и на русский опыт: книга, не мудрствуя лукаво определяющая, за что на самом деле шла война, что тогда на кону стояло, причем так, чтобы мы поняли: стояло-то оно ЛИЧНО ДЛЯ НАС, а не для ООНа или прогрессивного человечества. Не только, какова была реальная цена победы, но и какова была бы вероятная цена поражения (особенно актуально для матерей, что ночей не спят в ожидании вестей от детей, служащих в боевых частях…).

…Не то чтобы я целенаправленно искала нужную, правильную книгу, сознаюсь честно, набрела я на нее по наводке, совершенно случайно, а она оказалась — самое то…

Есть такая книга… ой, то есть, нет, к сожалению, пока это всего лишь цикл лекций, да и тот не законченный, и все же уже существует. «К истории войны за независимость Израиля«, читает Дов Конторер. Полагаю, русскоязычным читателям в Израиле представлять его надобности нет, а жители диаспоры, прослушав хотя бы первую лекцию, все поймут и оценят сами.

Михаил Штереншис

Известный публицист-аналитик, вполне профессионально ориентирующийся в истории, выступает на сей раз не в роли ученого, проверяющего факты и дискутирующего с коллегами, а в роли честного и грамотного популяризатора, хорошо знакомого и с документами, и со специальной литературой на разных языках, но кроме того знакомого еще и с нами.

С нашей картиной мира, ее системой, логикой и мифами. Читатель получает не просто перечисление событий, но выявление их взаимосвязи, внутренней логики и динамики развития израильского общества как самостоятельного субъекта, а не просто объекта воздействия внешних интересов и сил. Какие силы столкнулись с обеих сторон, сильные и слабые стороны тех и других, решения действующих лиц, расчеты и просчеты, обстановка внутри общества и международные отношения вокруг.

Коль скоро речь идет о войне, мы наблюдаем, как за сравнительно короткий срок бригады сторожей полей и огородов превращались в партизанские отряды, как трудно было сколачивать эту вольницу, отягощенную к тому же немалым грузом противоречивых идеологий, в регулярную армию. Как в подпольных цехах на коленке клепали оружие, от которого иной раз больше грохоту было, чем толку, что в конечном итоге стояло за решением Бен-Гуриона «будем воевать».

Особенно ценно разоблачение всяческой мифологии — от резни Дейр-Ясина до Моше Даяна в академии Фрунзе, — но не просто по схеме: «Неправда, не было так, а было…», — а с объяснением, как, когда, почему и кем пущена в оборот та или иная легенда.

Не было в Дейр-Ясине резни, но… было, было в некоторых кругах Хаганы желание «опустить» политических противников. Любой ценой, включая подбрасывание материалов пропаганде врага. Было… да прошло ли?..

Не учился Моше Даян в академии Фрунзе (тем более что военная доктрина России с ее бесконечными просторами для израильских масштабов по определению не годится), не посылал Сталин в Израиль ни офицеров, ни инструкторов (те немногие, что до него добрались, на свой страх и риск сбегали), но… было его разрешение на поставки оружия (хотя и не задаром!), а значит были у него планы использования еврейского государства в своих интересах, были сложные дипломатические и политические игры, в которых было у Сталина немало союзников и в самом йешуве. Было… да и не сказать, чтоб совсем прошло…

Была трагедия «Альталены», за которой стояли не «диктаторские замашки» Бен-Гуриона и не «фашизм» Менахема Бегина, но глубокие и острые противоречия в израильском обществе, что далеко не сгладились и по сей день. Не только между правыми и левыми, но и между вдохновением и прагматизмом, между партизанщиной и регулярной армией… И еще было отчаянное стремление не допустить раскола, не стрелять по своим… с обеих сторон. Оно-то, в конце концов, и победило.

Цикл лекций будет, я думаю, интересен и нам, все еще репатриантам, хотя уже и «второй свежести», и тем жителям диаспоры, кому не безразлична судьба Страны Израиля.


Но они же должны…

Я выбирал между честью и долгом.
Долга оказалось больше.
      Л. Лукоянов

Дискуссия в Гостевой продолжается чуть ли не целую неделю: прощать ли Василию Шукшину за несомненный литературный талант его не менее несомненную юдофобию или все-таки не прощать?

Понятно, что самому-то Василию Макаровичу давно уже все равно, а нынешних его единомышленников наше мнение интересует не слишком. Это все наши внутренние разборки, попытки нащупать правильную позицию в современном мире, правильное отношение к его культуре и традиции, а если уж совсем конкретно: как воспринимать тот несомненный, но неприятный факт, что христианская (а за ней и постхристианская) цивилизация однозначно отводит еврею место "образа врага"?

Вот один из участников дискуссии поведал нам, что провел "красную линию": с юдофобией этой самой цивилизации ДО Освенцима он мириться согласен, но ПОСЛЕ – уже нет. Ну, провел и провел – его право, но цивилизация-то таких обязательств на себя не брала, и ей его "линии" не указ.

…Слышу, уже слышу ваш стройный хор: "То есть как это "не брала"? Разве не понаставили они у себя мемориалов Холокоста у каждого столба, да еще так, чтоб ни пройти, ни проехать, чтоб каждый спотыкался? Разве не преследуют в судебном порядке его отрицание и "язык ненависти" в социальных сетях? Разве не клялись и не божились: "Это не должно повториться!"?

Увы и ах, объявление Холокоста самым страшным преступлением всех времен и народов вызвано было вовсе не тем, что они "осознали и перестроились", но только и исключительно необходимостью "продать" общественному мнению союз с Советским Союзом. По сути, это решение было правильным, ибо победа куда более образованной и развитой, но не менее людоедской на тот момент Германии была бы для Запада несравненно более опасна. Даже менее опасный Сталин – и тот полъевропы отхватил, защитить демократию сил уже не было.

Но сказать эту правду вслух – значит вызвать неприятные вопросы насчет неспособности победить обоих монстров, зато совершенно правдивая информация о людоедстве одной стороны при одновременном замалчивании оного же другой позволяла неприятную проблему замести под ковер. Отсюда и "камни преткновения", и судебные процессы над отрицателями.

Документирование Холокоста и вовлечение его в общественный дискурс никоим образом не связывалось с исследованием причин, напротив, хорошо оплаченные сотрудники архивов и музеев (большей частью евреи), громогласно заявляли, что происшедшее слишком ужасно, бесчеловечно и противоестественно, и посему по определению недоступно нормальному историко-социологическому подходу. Как куропатка от гнезда отводили они потенциальных исследователей от сравнения нацизма с большевизмом, каковое объявлялось "нравственно недопустимым".

Так что же означает красивый лозунг: "Это не должно повториться!", если запрещается спрашивать, откуда у "этого" ноги растут? Да, спрашивать запрещается, но… ответ все-таки дается. Единственно допустимый и по определению "правильный": Холокост вырос из ксенофобии – подозрительности и неприязни к непривычному и чужому… тем более что местами и временами юдофобия этим действительно подпитывается, но… центр тяжести находится все-таки не там.

Достаточно поставить вопрос, кто более чужд среднестатистическому европейцу: сосед-еврей, что с ним в одной школе учился и на одной фирме работает, или араб из палестинской деревни, горизонт которого ограничен своей хамулой и наследственным шейхом? А на чьей выступает он стороне?..

Впрочем, с Холокостом разбираться сейчас не будем, я всего лишь хотела сказать, что красивые музеи и не менее красивые слова "прогрессивного человечества" никоим образом не влекут за собой отказа от традиционной юдофобии, у них своя свадьба, у нас – своя. Вернемся к нашим баранам, т.е. к вопросу, как нам-то с юдофобией этой жить?

А так вот и жить, как прожили два тысячелетия. С переменным успехом, но без всяких иллюзий насчет что они ДОЛЖНЫ понять и принять нас, а мы им, соответственно, что-то ДОЛЖНЫ объяснить и доказать. Никто тут никому ничего не должен, есть Они, и есть Мы, и налаживание отношений не надо путать с призывом: "Мы с вами одной крови!".

Есть у нас своя традиция, своя культура и литература на самых разных языках. Отцы Талмуда писали по арамейски, Йосеф бен Матитьягу – по гречески, Рамбам – по арабски, Гейне – по-немецки… все это НАША литература, и на русском мне тоже без никакого Шукшина есть, чего почитать – от Маршака до Гроссмана.

Это вовсе не значит, что читать надо ТОЛЬКО своих. Надо, надо читать и Астафьева, и Шукшина, и Шекспира, и Достоевского тоже не мешает, и даже (о ужас!) Лени Риффеншталь местами и временами посмотреть интересно. Надо только не упускать из виду, что даже самые талантливые из них нам ЧУЖИЕ, и все сразу встанет на свои места.

За знаменитым посланием Эйдельмана стоят, увы, неизжитые мечтания, сбросить опостылевшую маску "образа врага", наивная вера в "общечеловеческие ценности", в прогресс на пути примирения народов, традиций и культур. Спасибо Астафьеву за то, что популярно объяснил всю иллюзорность подобных намерений. Правда, во все века в Европе встречались отдельные нетипичные интеллектуалы, не разделявшие юдофобских предрассудков, но их всегда было исчезающе мало, немного их и сейчас. 

Антисионизм = юдофобия?

За все на евреев найдется судья.
За живость. За ум. За сутулость.
За то, что еврейка стреляла в вождя,
За то, что она промахнулась.

        И. Губерман

В мировых СМИ этот вопрос формулируется несколько иначе: является ли антисионизм разновидностью антисемитизма? Но термин "антисемитизм" я не люблю. Во-первых, потому что обозначаемое им явление появилось, как минимум, за полтора тысячелетия до того, как на него в 19 веке налепили этот новоизобретенный ярлык, а во-вторых, потому, что вопреки теориям тов. Розенберга объектом ненависти евреи являются вовсе не из-за принадлежности к семитской расе – арабы к ней, как известно, тоже относятся, но это никого не волнует. Поэтому позвольте мне пользоваться термином более точным.

Итак, является ли антисионизм маскировкой юдофобии? Не всегда. Давайте сперва отсортируем те случаи, когда он ею заведомо НЕ является.

Начнем с того, что существует еврейский антисионизм, проще сказать – евреи, не просто предпочитающие жить в диаспоре, но и подводящие под такое свое предпочтение теоретическую базу. Все равно какую – от быковской модели "соли в супе" до хасидского стремления дождаться Машиаха. Ни с теми, ни с другими я не согласна, но это еще не повод подозревать их в юдофобии, и даже в самоненависть оно зашкаливает далеко не всегда.

Существует антисионизм… назовем его условно "интернационалистским". Им тоже часто грешат евреи, но в принципе он открыт всякому верующему в то, что национализм – это без пяти минут фашизм, а фашизм и нацизм – одно и то же. Не будем сейчас разбираться с фашизмом и нацизмом, хотя на самом деле между ними две большие разницы и одна маленькая, остановимся на связи национализма с фашизмом. Вспомним, например, "Репортаж с петлей на шее", где просто невозможно проглядеть в героическом коминтерновце закоренелого чешского националиста. Вспомним интернационалиста Ленина, определявшего имперский национализм как "реакционный", а национализм покоренных народов как "прогрессивный", хотя мы по опыту знаем, что фашизмом оборачивается он не реже, а как бы еще не чаще имперского.

Да, сионизм есть разновидность национализма, а во всяком национализме есть опасность скатывания в фашизм… также как ни одно правительство не застраховано от скатывания в диктатуру, что, никоим образом не оправдывает лозунг: "Анархия – мать порядка!". Никакая бюрократия не застрахована от коррупции, никакая религия – от фанатизма, всем нам известны мамаши, чрезмерно любящие и опекающие своих детей, но значит ли это, что следует разогнать конторы, закрыть храмы и отменить семью? Вот и у национализма тоже есть свое необходимое место под солнцем.

Такая разновидность антисионизма популярна у евреев, мечтающих быть морально впереди планеты всей, вечно бегающих впереди паровоза и неустанно доказывающих всем и каждому свою полезность для прогрессивного человечества. Часто зашкаливает в самоненависть. Неевреи его иной раз прихватывают в дополнение к совсем другим вариантам антисионизма, но об этом – ниже.

Есть антисионизм политиков, который точнее было бы назвать "антиизраилизмом" – мнение, что существование Израиля каким-то боком невыгодно для представляемой ими страны: нефти, там, могут не продать, или бомбу подложат… Но ничего специфически антиеврейского в этом нет.

Точно также в 38-м году они сочли нецелесообразным существование Чехословакии, позже и существование ЮАР, притом что тамошние начальники, отметим в скобках, и сами были те еще юдофобы… Хотя, как правильно говорил Черчилль, кормить крокодила в надежде, что тебя он последним съест, политика не самая умная, но тут уж ничего не поделаешь: кругозор современных деятелей редко простирается дальше собственного носа, а нос-то у них арийский – коротковат-с.

Иное дело, что мнение свое о нецелесообразности Израиля подпирают политики на публику не политико-экономическими, а вот именно юдофобскими аргументами, правильно рассчитывая, что они до широкой общественности дойдут скорее. В широкой же общественности корни юдофобии сидят прочно. Сейчас выясним, в чем они заключаются.

Начнем с Нового Завета. Т.н. "синоптические" Евангелия противопоставляют "открытость" Иисуса, проповедовавшего не одним только евреям, но и язычникам из Десятиградия, и даже самарянам, вплоть до заповеди любви к врагам, – фарисеям, настаивавшим на отделении и отгораживании от инокультурных. Евангелие от Иоанна, наоборот, противопоставляет Иисуса, молящегося только и исключительно за свою общину, иудеохристианам, не желающим отгораживаться.

Понятно, что причина расхождения – в различии ситуаций разных общин: поведение, правильное в одной, в другой вполне может оказаться ошибочным, но важно, что все авторы, желая продемонстрировать неправильное поведение, автоматически приписывают его евреям.

В средневековой Европе Иисус был воплощением смирения и покорности властям – в противоположность  бунтовщикам-евреям, восставшим против законного императора.

В эпоху Возрождения и позже – при зарождении протестантизма – свободомыслящий Иисус противопоставлялся евреям – фанатикам, догматикам и буквоедам, подчиняющимся отсталым первосвященникам.

В период, когда "Буржуазия, повсюду, где она достигла господства, разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические (религиозные в том числе – Э.Г.) отношения. ("Манифест коммунистической партии"), вдруг оказалось, что евреи никакие не религиозные фанатики, а наоборот – совершенные атеисты: "Вексель – вот истинный бог еврея" (К. Маркс).  

В известном фильме Дзефирелли национально-освободительный Иисус противостоит евреям-коллаборционистам, не желающим бороться против римских колонизаторов, а в последующие годы евреи в глазах Европы колонизаторами оказываются уже сами.

Пресловутые "Протоколы сионских мудрецов" сочиняются аккурат в тот момент, когда европейские державы начинают серьезную борьбу за мировое господство.

В России с началом Первой мировой евреев объявляют пособниками врагов и массово выселяют из прифронтовой полосы. В сталинской "Истории гражданской войны в СССР" написано, что Россия в этой войне заинтересована вовсе не была, а вовлекли ее, несчастную, на долговом аркане французские (читай "еврейские") банкиры.

В 41 году достаточно эффективной была немецкая пропаганда с призывом бить "жида-политрука", т.е. того, кто ведет вас в бой за чуждые вам интересы. Как только немцы обратились в бегство, оказалось, что интересы самые, что ни на есть, кровные, и тут же начались разговоры о "ташкентском фронте"…

Мы для них вроде как гвоздик, на который они вешают свои грехи и проблемы. Главный признак юдофобии – не неприязнь к евреям как таковым (чужих любить никто и не обязан), но использование еврея как объект для проекции собственных ошибок и бед.

Не будем сейчас разбираться, как различные народы и культуры объясняли существование в мире зла, отметим только, что все они без исключения непременно искали и находили живых, конкретных носителей и воплотителей этого самого зла. В порядке борьбы со злом ликвидации подлежали иноплеменники или калеки, близнецы или младенцы, рожденные в результате ритуальных оргий, в большевистской России – "эксплуататорские классы", иногда жертву выбирали просто по жребию, позже заменяли животным…

Так вот, в христианской цивилизации эта роль по стечению исторических обстоятельств досталась евреям. "Евреи – наше несчастье", – означает, в сущности, что какое бы несчастье с нами ни приключилось, виноват будет по определению еврей. А поскольку несчастья случаются везде и всюду, юдофобия живет и побеждает даже в тех краях, где обитатели (и даже отцы и деды их) ни в жисть не встречали живого еврея.

Именно по этой матрице выстроен антисионизм человека с улицы и "полезных идиотов" западного мира. Давайте проследим некоторые их стереотипы:


  1. Еще вчера они, как помните, на полном серьезе доказывали, что мы к "белой расе" отношения не имеем. Сегодня с той же железной уверенностью утверждают, что мы " белые колонизаторы", приехавшие из богатой Европы, у бедных арабов землю отнимать. Между тем, практически вся сионистская алия конца 19, начала 20 века состояла из туземцев колоний великих держав, т.е. трех последних белых империй: Австрии, Турции и России. Разделенная Польша, Украина, Балтия, Венгрия, Румыния, Кавказ, Бухара… Причем, в самих этих провинциях были мы низшей, угнетенной и презираемой кастой. В конце сороковых – начале пятидесятых в страну приехали евреи из недавних английских и французских колоний Ближнего Востока и Северной Африки, где статус их тоже был весьма невысок. Поймите меня правильно – я вовсе не считаю, что плохо быть белым колонизатором, кое-кто в Индии или Африке их и посейчас добром поминает, но общественное мнение сегодняшнего Запада колониализм считает грехом, многоречиво за него кается, и потому… как всегда ожидает, что евреи за него будут нести наказание вместо них.



  1. Еще вчера они очинно себя уважали за воинскую доблесть, а еврея считали по определению трусом, но сегодня, перестав считать героизм добродетелью, а трусость пороком, они окончательно избрали непротивление злу насилием, выдвинули лозунг better red than dead, что в переводе означает "предпочитаю рабство смерти". Рабство они себе представляли очень приблизительно, от смерти их защищали ядерные бомбы, так что открывались практически неограниченные возможности для любования собственным благородством и покаяния за несознательных предков, позволявших себе убивать врагов. И как же тут не объяснить (извинить) несознательность предков злостным влиянием евреев через ветхозаветное описание войн – тем более, что эти злодеи врагов и сейчас убивают!



  1. Еще вчера они без колебаний перекраивали границы (Судеты, Кёнигсберг, позже - Косово) переселяли (далеко не всегда организованно и гуманно) миллионы людей (греков, турок, немцев, сербов), не только чтобы предотвратить бесконечные межэтнические столкновения, но и просто ради укрепления своей власти. Сегодня им очень стыдно… ну, то есть не настолько, чтобы допустить "возвращение беженцев" в свои страны, но вполне достаточно, чтобы закатывать глаза всякий раз, когда слышат ужасное слово "трансфер" в наших палестинах.



  1. Сколько евреев было в Германии в конце 19 века на момент возникновения чеканной формулы: "Евреи – наше несчастье", – выяснить мне не удалось. Подозреваю, что меньше процента. Сколько там сегодня нелегалов из Африки и Ближнего Востока не знает даже фрау Меркель, но подозреваю, что все-таки больше. Элита единодушно утверждает, что "они нам счастье принесли", но "человек с улицы" эту уверенность разделять не спешит. В качестве утешения ему предлагается во всем винить не правительство, открывшее границы, но… все тех же евреев. Оказывается, это не демографический взрыв, не многолетняя засуха, не вековая вражда между суннитами и шиитами, вспыхнувшая ныне новой войной, арабов погнала в Европу, и уж никоим  образом не щедрые социальные пособия немцев, нет – виноваты, как всегда, евреи со своим Израилем. Обидели они арабов. Не было бы его – так и не обрушилась бы на нас вся эта саранча!


Конечно, этот список далеко не полон, но, думаю, его достаточно, чтобы утверждать: самая распространенная в настоящее время на Западе разновидность антисионизма есть не что иное как вполне традиционная юдофобия.

И ничего никогда не удастся им доказать, и бесполезно каяться в чужих грехах, ибо устранить их и их последствия не сможем мы, даже если бы очень захотели. Зато мы должны, обязаны, вынуждены объяснить эту ситуацию самим себе и нашим детям: из всякого правила есть исключения, но в целом общественное мнение постхристианского общества всегда будет видеть в нас воплощение мирового зла. Просто в спокойные времена большинство над этим не задумывается, других забот хватает, и те из нас, кто "обманываться рад", готовы уверовать, что юдофобия вот-вот рассосется.

Не рассосется. Худо ли, хорошо ли, а всем нам с этим жить. Включая и тех, кто старательно подводит теоретическую базу под свой и (что куда опаснее!) ИХ антисионизм.

Вам ехать – или шашечки?

Есть время раздирать, и время сшивать;
время молчать, и время говорить;
             Когелет 3,7

Голосовать я собираюсь, конечно, за Биби, но это меня не обязывает одобрять все, что бы он ни учинил. И, в частности, не вижу смысла в недавней сваре с поляками. Даже если считать их утверждения прямой неправдой, чего добиваемся мы, опровергая ее?

Конечно же вы скажете, что надо как можно настойчивее утверждать правду о Холокосте, чтобы не допустить его повторения… Но не кажется ли вам, что это попытка с негодными средствами?

Чего мы, собственно, от поляков хотим?

Чтоб они юдофобами быть перестали? Не перестанут, причем, не они одни. Вон во Франции-то намедни отважные желтожилетники одному полезному еврею морду, правда, не набили, из уважения к полиции, но уж зато в эту самую морду от души высказали все, что думают и о нем, и о его народе.

Чтобы загадочная "мировая общественность" вспомнила про Едвабне? А ей про это неинтересно. Когда я слышу об очередных миллионах, потраченных на пропаганду "мы хорошие!", вспоминаю всегда слова Менделеева, насчет печь топить ассигнациями. Успешным может быть только мессидж: "С нами выгодно дело иметь".

На такой призыв бескорыстные христиане с радостью откликаются вот уже два тысячелетия, и если не откликнулись в 20-м веке, то исключительно потому, что с арабами показалось им выгодней тусоваться (потом им стало худо – но это уж потом…).

И честное слово, ни при чем здесь юдофобия, в международных отношениях это – норма. Не тот союзник, кто моралью всех превзошел, но тот, чьи интересы с твоими совпадают… в данный момент. Вчера еще в глаза глядел (типа, русский с китайцем – братья навек), а нынче все косится в сторону (типа выяснения отношений на Даманском). А завтра – вновь согласье и любовь, и Даманский китайцы получают в подарок. Немцы с французами 300 лет враждовали, а нынче – не разлей вода. У корейцев на Японию зуб не хуже, чем у нас на поляков, но сегодня Корея Южная с японцами плечом к плечу против Северной стоит (и против возвышающегося за ее спиной Китая!). Арабы – и те на сближение с нами пошли перед лицом общей иранской опасности (надолго ли – аллах ведает).  
 
Да, юдофобия, в том числе не в последнюю очередь польская, была одной из причин Холокоста, но куда более весомой причиной была наша беззащитность, физическая невозможность оказать достаточное сопротивление. Так вот, юдофобию устранить мы не в силах – что тогда, что сейчас – зато сейчас появилась у нас реальная возможность самозащиты.

А поскольку никакого другого противохолокостного средства в нашем распоряжении нет, надо развивать, укреплять и совершенствовать это. А для этого союзники требуются, всем, даже и не такой карманной державе как наша. А союзники – это те, чьи интересы на данном этапе совпали с нашими. Еще раз повторяю: не идеалы (это хорошо, но не обязательно), а интересы. Это и надо использовать сегодня на всю катушку, а там… мы будем посмотреть.

Что и требовалось доказать

Я-то знаю, что я не зернышко,
Но петух-то этого не знает!
  Из советского анекдота.

Ага, вот оно, появилось… Всю неделю его ждала, и вот, наконец:

Массовые протесты "Желтых жилетов" во Франции приобрели, наконец, идеологический окрас, но несколько иного оттенка — красно-коричневого. Вслед за такими лозунгами, как "Все отобрать и поделить", начали появляться призывы разобраться с евреями.

А почему не могло оно не появиться? Потому что требования доблестных борцов за права изначально были неосуществимы, ибо несовместимы. Те, что желают одновременно понизить налоги и повысить пособия, определенно не сумеют решить известной школьной задачки про бассейн с двумя трубами.

И сколько бы Макрон ни соглашался, чего бы ни обещал, и, если бы даже был он вовсе не Макроном, а честным человеком и гениальным администратором был, все равно не может сам себя за волосы из болота тащить. Социальные завоевания доблестных французских трудящихся экономику работающей сделать не дадут, отменить завоевания доблестные, опять же, не позволят — на рациональном уровне из этого тупика выхода нет. Единственный выход — переход на уровень МАГИИ, уже с успехом опробованный одним известным историческим деятелем:

"Немец, проси маляра сократить и понизить налоги!
Впрочем, с другой стороны, Для укрепленья казны
Нужно повысить налоги.

2
Хлеб наш насущный пускай дорожает на благо крестьянам.
Впрочем, с другой стороны, Низкие цены должны
Жизнь облегчить горожанам

3
Переселенцам пускай отведет он в деревне наделы.
Впрочем, с другой стороны, Юнкеры вечно должны
То сохранять, чем владели.

4
Пусть он повысит оплату несчастному пролетарьяту,
Впрочем, с другой стороны, Для укрепленья казны
Пусть он понизит оплату.

5
Мелким торговцам поможет он — пусть процветают бедняги!
Впрочем, с другой стороны, Их уничтожить должны
Крупные универмаги.

6
Немец, проси маляра тебе должность и службу устроить!
Все в государстве равны! Только — для немцев должны
Должности дешево стоить.

7
Фюреру слава, вождю, без которого нет нам оплота!
Видите, топь впереди? Фюрер, вперед нас веди,
Прямо веди нас — в болото".


(Б. Брехт "И3 «XОРАЛОВ О ГИТЛЕРЕ»"

Нынче в большой моде рассуждения о причине патологического антисемитизма Гитлера и спекуляции на тему, хватило ли награбленного у евреев на развязывание войны… Да если бы даже и не был он патологическим, если бы не оказалось у евреев за душой ни гроша — был ли у Гитлера выбор? Народу, требующему невозможного, необходимо, за неимением лучшего, срочно подкинуть виноватого в том, что дважды два все еще четыре.

Французские евреи могут сколько угодно открещиваться от "израильской агрессии", клясться, и божиться, и доказательства приводить, что не они прикарманивают пособия, на которые уходят налоги (тем паче напоминать, сколько из этих денег уплывает в бездонную глотку Аббаса и ХАМАСа). Они могут вполне искренне считать себя равноправными гражданами свободной Франции…

Но, может быть, пришло время осознать, что Франция-то таковыми их не считает, и не считала никогда? 

Споемте, друзья!

— Скажите, дедушка, при каком правлении жилось вам лучше?
— При царе-батюшке лучше всех было жить.
— Да почему же?
— А меня тогда девки любили.
Советский анекдот

Лучше работать под заведомо ложную гипотезу, чем вообще под никакую.
А. Городницкий

Ну да, ну разумеется, воспоминания об Оттепели и по сей день греют наши остывающие души. Во-первых, мы были молоды… комментарии излишни. А во-вторых, была у нас тогда та самая ложная гипотеза, а когда обнаружилась ложность ее, вообще никакой не осталось…

Кстати сказать, мы-то ложность хоть не сразу, но обнаружили, а вот на Западе гипотеза эта и по сей день нарасхват — утопия всеобщего равенства, братства и счастья. И не потому (как мы тогда полагали) не осуществилась она, что Сталин со товарищи такими мерзавцами оказались (хотя и были они, несомненно, мерзавцами), а потому что несовместима эта утопия с природой человека. Пусть и не сразу, но поняли мы, что именно восторженные утописты, порывающиеся природу эту переменить, с неизбежностью появления бабочки из гусеницы мостят дорогу мерзавцам типа Сталина, Гитлера или Мао. …Но это уж потом.

В благословенные времена Оттепели верили мы в утопию и заклинали призраки честных утопистов в надежде получить от них эстафетную палочку. Мы работали под ложную гипотезу, но работали радостно и плодотворно. Какие книжки писали… Ах, «Апельсины из Марокко» (поговаривают, кстати, что были они на самом деле из Израиля), ах, «Братская ГЭС»… а песни пели какие — одни «Атланты» чего стоят! И конечно же, в числе самых культовых были песни на слова тех, кого почитали мы духовными своими родителями: «Гренада» и «Бригантина».

Каким-то волшебством умудрялись мы выслушать из них смысл, не просто не соответствующий, а прямо-таки противоположный тексту. В чем мы, впрочем, не одиноки. Честное слово, стоит послушать, например, казачий хор, с энтузиазмом распевающий «Песнь о вещем Олеге» — классический текст на популярную с античности тему неминуемого поражения человека в борьбе с неумолимым роком — с припевом: «Так громче, музыка, играй победу!».

* * *

Эх, яблочко,
цвета ясного.
Бей
справа
белаво,
слева краснова.
В. Маяковский

Итак, Михаил Светлов (он же Шейнкман) в 1926 году вспоминает, за что воевал он в Гражданскую. И без эмоций констатирует, что не все на ней за то же самое воевали, даже если как бы на одной стороне.

«Яблочко» — это не просто песня, за ней стоит целая жизненная философия. Лучше всего она выражена, пожалуй, у Шукшина «Я пришел дать вам волю». Волю — противопоставить властным самодурам самодурство свое, собственное, исконно-посконное, развалить, растоптать «систему», а после, поплясав на обломках и покидав за борт пару-другую персидских княжон, вернуться под то же ярмо, поскольку никакого другого уклада представить не в состоянии.

Именно этот процесс — сползание страны к привычному амплуа военно-бюрократической империи — и ощущает Светлов во второй половине двадцатых, подмену (по Бердяеву) Третьего Интернационала Третьим Римом, которую отряд не заметил… или, вернее сказать, он-то их все равно никогда не различал, с энтузиазмом распевая «Яблочко».

Меня это, честно говоря, огорчает не слишком, ибо при всей неаппетитности «Третьего Рима», «Третий Интернационал» — лекарство хуже самой болезни, но для Светлова и ему подобных это было трагедией, что подчеркивается и заведомо несерьезным утешением: «Новые песни придумала жизнь».

Через десять лет, когда более чем подтвердятся тогдашние предчувствия, сорвется с пера:

Ни угла и ни теплой постели, —
По ослепшей земле мы идем,
Нашу долю заносит метелью,
Заливает осенним дождем…
Всё богатство — клюка да веревка,
Всё богатство — считай, не считай…
Разменяй же, господь, сторублевку,
По полтинничку нищим подай!

И наконец, в военном 43-м, — «Антигренада» под названием «Итальянец». Тогда, в 26-м, было разочарование из-за неосуществимости светлой идеи, теперь, в 43-м, приходит понимание, что мировое господство никогда не было, не будет, да и не может быть «дорогой к храму». С такими словами могли бы, наверное, гренадские крестьяне обратиться к гастролеру с Украины, приехавшему «отдавать им землю»:

…Молодой уроженец Неаполя!
Что оставил в России ты на поле?
Почему ты не мог быть счастливым
Над родным знаменитым заливом?
Я, убивший тебя под Моздоком,
Так мечтал о вулкане далеком!
Как я грезил на волжском приволье
Хоть разок прокатиться в гондоле!

Но ведь я не пришел с пистолетом
Отнимать итальянское лето,
Но ведь пули мои не свистели
Над священной землей Рафаэля!
Здесь я выстрелил! Здесь, где родился,
Где собой и друзьями гордился,
Где былины о наших народах
Никогда не звучат в переводах.
Разве среднего Дона излучина
Иностранным ученым изучена?
Нашу землю — Россию, Расею —
Разве ты распахал и засеял?
Нет! Тебя привезли в эшелоне
Для захвата далеких колоний,
Чтобы крест из ларца из фамильного
Вырастал до размеров могильного…
Я не дам свою родину вывезти
За простор чужеземных морей!
Я стреляю — и нет справедливости
Справедливее пули моей!..

Но все это как-то мы проглядели. «Гренада» стала культовой, в 56-м воскресла надежда, которую 26-м Светлов схоронил, и мы, ничтоже сумняшеся, приняли панихиду за триумфальный марш. Разделял ли Светлов эти иллюзии? Судя по выходившим тогда сборникам — не слишком, там все больше старое было, из времен, когда у него иллюзии были настоящие.

* * *

Стою, как есть, единый на плахе бытия.
Единый подсудимый, единый судия.
Когда же опускаю топор что было сил,
Прекрасно понимаю, что сам себя казнил.
М. Щербаков

Павел Коган родился в 1918 году, собственных воспоминаний о Гражданской иметь, естественно, не мог, но отношения с утопией изначально были у него сложные, более всего напоминавшие известную загадку, как в одной лодке волка, козу и капусту через реку перевезти.

В роли волка выступает та самая идеальная утопия о мировом господстве как пути к освобождению страждущего человечества.

Козой можно читать окружающую реальность, претендующую, хотя бы в первом приближении, на воплощение этой самой утопии.

И наконец — капуста: бескомпромиссная искренность талантливого поэта, что с детства не любил овал, и в то же время изо всех сил стремился к совмещению волка с козой.

Все биографии Павла Когана наперебой цитируют из поэмы «Первая треть»:

Мы наших кукол, между прочим,
Посадим там, посадим тут.
Они — буржуи, мы — рабочие,
А революции грядут.
Возьмите все, ребята, палки,
Буржуи платят нам гроши;
Организованно, без свалки
Буржуазию сокрушим».
Сначала кукол били чинно,
И тех не били, кто упал,
Но пафос бойни беспричинной
Уже под сердце подступал.
И били в бога и в апостола
И в христофор-колумба-мать,
И невзначай лупили по столу,
Чтоб просто что-нибудь сломать.
Володя тоже бил. Он кукле
С размаху выбил правый глаз,
Но вдруг ему под сердце стукнула
Кривая ржавая игла.
И показалось, что у куклы
Из глаз, как студень, мозг ползет,
И кровью набухают букли,
И мертвечиною несет,
И рушит черепа и блюдца,
И лупит в темя топором
Не маленькая революция,
А преуменьшенный погром.
И стало стыдно так, что с глаз бы,
Совсем не слышать и не быть,
Как будто ты такой, и грязный,
И надо долго мылом мыть.

Но почему-то забывают продолжение: когда мама героя в телефонном разговоре с подругой осуждает «мини-погром», герой решительно протестует:

Какая-то чужая сила
За плечи тонкие брала,
Подталкивала, выносила…
Он крикнул: «Ты ей наврала.
Вы обе врете. Вы — буржуи.
Мне наплевать. Я не спрошу.
Вы — клеветуньи. Не дрожу и
Совсем от радости дрожу».
Он врал. Да так, что сердце екнуло.
Захлебываясь счастьем, врал…
И слушал мир. И мир за окнами
«Разлуку» тоненько играл.

…Врал и счастлив был оттого, что заступается за этот самый «мир», присягая на верность тому, чего не мог на самом деле вынести. Со всею искренностью стремился к слиянию с этим «миром», но на самом деле принять его не мог, и понимал, что врет, и выхода не видел.

Это нам сегодня понятно, что французская якобинская диктатура или русская большевистская революция по психологии своей на самом деле куда ближе была к погрому, чем, например, к революции нидерландской или американской. Павел Коган верил, что любимая утопия и погром — две вещи несовместные… и в то же время ощущал, что в реальности между собой они совмещаются куда естественней и легче, чем у него в душе. И не понимал, как жить ему в этой реальности.

Ни одного из стихов своих он так и не напечатал. Не знаю, отвергали ли их редакции или же сам понимал безнадежность (а то и опасность) таких попыток. В 1936 году появляется стихотворение «Монолог»:

Мы кончены. Мы отступили.
Пересчитаем раны и трофеи.
Мы пили водку, пили «ерофеич»,
Но настоящего вина не пили.
Авантюристы, мы искали подвиг,
Мечтатели, мы бредили боями,
А век велел — на выгребные ямы!
А век командовал: «В шеренгу по два!»
Мы отступили. И тогда кривая
Нас понесла наверх. И мы как надо
Приняли бой, лица не закрывая,
Лицом к лицу и не прося пощады.
Мы отступали медленно, но честно.
Мы били в лоб. Мы не стреляли сбоку.
Но камень бил, но резала осока,
Но злобою на нас несло из окон
И горечью нас обжигала песня.
Мы кончены. Мы понимаем сами,
Потомки викингов, преемники пиратов:
Честнейшие — мы были подлецами,
Смелейшие — мы были ренегаты.
Я понимаю всё. И я не спорю.
Высокий век идет высоким трактом.
Я говорю: «Да здравствует история!» —
И головою падаю под трактор.

И год спустя — естественным продолжением — любимая наша «Бригантина». Мы определенно не понимали, про что она, что явствует хотя бы из того, чего из нее мы НЕ ПЕЛИ, хотя оно-то и есть самое главное:

Так прощаемся мы с серебристою,
Самою заветною мечтой,
Флибустьеры и авантюристы,
Братья по крови, упругой и густой.

1937 год… ни для каких серебристых утопий места уже не остается, гусеницы трактора истории катятся по черепам…

* * *

И Светлов, и Коган задолго до нашего рождения поняли всю лживость утопии, всю бесперспективность неуклюжих наших попыток, мы не сумели тогда перенять их опыт, но все же работа под ложную гипотезу не пропала зря. Это был первый шаг на пути противостояния лжи и тирании. Так учились мы, говоря словами Галича:

Не делить с подонками хлеба,
Перед лестью не падать ниц
И не верить ни в чистое небо,
Ни в улыбку сиятельных лиц.

И опыт этот позже здорово нам помог, опознать ту же лживую утопию под новым, демократически-западным соусом.

А песни… ну, что песни… Я их и сейчас люблю.

Окончание про Цукурса

* * *
Если б мишки были пчёлами,
То они бы нипочём
Никогда и не подумали
Так высóко строить дом;
И тогда (конечно, если бы
Пчёлы – это были мишки!)
Нам бы, мишкам, было незачем
Лазить на такие вышки!

   Б. Заходер

Псевдоэпиграф – это произведение, претендующее на авторство известного или авторитетного человека, на самом деле не создававшего его. Бывает, что это – сознательный обман с целью придания произведению дополнительного веса и авторитета (например, приписывание Льву Толстому известного текста Г. Гутмана). Но нередко – просто литературная фантазия на тему "Если бы директором был я". Например, автор библейской книги Экклезиаст (по-еврейски Когелет) отнюдь не намеривался выдавать себя за давно покойного царя Соломона, он просто моделировал некую ситуацию.
К таким вот необманным псевдоэпиграфам относится баллада, написанная Фридманом в стиле латышских народных баллад (дайн), широко популярных и в наши дни, с использованием традиционных приемов и символики. Обратите внимание, что в нижеследующей таблице оригиналом является латышский текст (Вероятно, точнее было бы его назвать: "Если бы я был Цукурсом, я бы сказал…"), а русский – авторский перевод, к которому прилагаются пояснения.

ŽĪDAM BĀLELIŅAM (Herberta Cukura monologs)
БРАТИШКЕ-ЕВРЕЮ (монолог Герберта
Цукурса)


Росло деревце, в небеса глядя,

Kociņš
auga debesīs,

А
человек подобен дереву;

Cilvēks
kokam līdzīgs bij’,

Широко
раскинувшись ветвями,

Braši
kupliem
zariņiem            

Росло
оно, взирая ввысь. 

Auga,
augšā raugoties.
            

Деревце,
братишечка,

Ak
tu kociņ’, bāleliņ’,        

У тебя добрый нрав;

Tavu
labu tikumiņ’

Рос
бы ты так,

Vai
tu būtu šādi audzis,    

Если б знал, какая судьба тебя ждет?

Ja
sav’ mūžu zinājis?        

Хорошо
жило деревце

Kociņam
bij’ laba dzīve     

У моей маменьки,

Pie
manas māmuliņas,      

Я деревцу пек ржаной хлеб,

Kokam
cepu rudzu maizi, 

А деревце торговало в разнос.

Kociņš
gāja pauniņos.      

Однажды
родились у деревца

Reiz
kociņam piedzimuši    

Плохие,
ядовитые ветки;

Slikti
zari
saindēti.                

Не обрубил я ветки эти,

Sliktus
zarus neapcirtu,        

Но целиком дерево в лесу я повалил.

Koku
gāzu
mežiņā.                

Черная змея молола муку

Melnā
čūska miltus mala,   

И смолола дерево в порошок,

Koku
malot
miltiņos,            

Мозгами
деревца

Koka
zaram smadzenītes     

Она
землю намазала.

Uz
zemīti smērējot.    
        

Ой,
деревце, братик мой,

Ak
man kociņ’, bāleliņi,        

Как прекрасна была твоя крона,

Kur
tav spožu kuplumiņ!      

Твои
кучерявые волосы,

Tavu
sprogain’ melnu matu

Твоя
огненная красота!

Dedzinošu
skaistumiņ’!        

Когда мой
брат-соплеменник

Tautu
dēlis,
bāleliņis             

Пришел ко мне слезно просить

Nāca
mani rūgti
lūgt,             

Даровать
дереву долгую судьбу,

Lūdza
kokam ilgu mūžu,       

Жизнь
ему сохранить,

Dzīvībiņu
dāvināt.                  

Я о горе не горевал,

Es
par bēdu
nebēdāju,           

А положил я горе под камень,

Liku
bēdu zem
akmeņ’,          

Красивые
золотые ветки дерева

Koka
skaistus zelta zarus         

Положил я быстро под подушку.

Liku
tīšām zem
spilveņ’.           

Сладко спи, мое деревце,

Čuči,
guli, man’
kociņi,             

На ручках земли-матушки;

Uz
zemītes
rociņām,              

В яме из тысяч костей

Tūkstoš’
kaulu dziļā bedrē    

Будет
тебе сладкий покой.

Būs
tev salda
atdusa.               

Вей, ветерок, гони лодочку,

Pūt,
vējiņi, dzen
laiviņu,           

Не буду плакать я о деревце,

Es
par kociņ’
neraudāju,           

У него теперь дивная жизнь

Viņam
tagad laba
dzīve             

У Б-женьки на небесах.

Pie
Di-viņa debesīs.    
            

Милая
лодочка, отвези меня

Aizved
mani, laiviņ’ mīļā,        

Под
сень Б-га,

Pie
Di-va
padusē,                     

Там я буду созерцать мое дерево,

Tur
raudzīšos savu
koku,         

Его
удивительное сияние.

Brīnumaini
spīdēdam’.             

Но Б-г мне сказал: «Тебе вход запрещен!

Di-vs man teisa: «Iekšā netiks’!

Тот, кто не грустил о дереве,

Kas
par koku nebēdāj’,              

Свою
душу потерял

Dvēselīti
pazaudēja,                    

И
мать свою опозорил».

Māmuliņu
kaunēdams».              

Послушай же, милый Б-женька,

Paklau mani, Di-viņš mīļais,    

Разве
суд Твой праведен?

Vai
tad prāva taisna
ir?               

У кого украл я золотые
ветки,

Kam
noskrēju zelta
zarus,          

Кого
лишил я жизни?

Kam
atņēmu
dzīvībiņu?              



Черная змея пришла сама,

Melna
čūska pate
nāca              

Чтоб дерево в земле похоронить,

Koku
zemē
apbēdīt,                     

Ее
острого меча

Viņas
asu
zobentiņu                     

Уж
больно я перепугался.

Biju
dikti
nobījies.                         

«Ты прав, Мой суд суров,

Tiesa
gan, ir prāva sūra,             

Но в свое сердце загляни:

»
Tikai sirdī
paskaties:                      

Заслужил ли твой старый друг

Vai
tad pienāk vecam draugam   

Терзаться
горечью предательства?»

Nodevību
rūgti
ciest»?          
     
Словарь символов:
«дерево», «деревце» — еврейский
народ;
«мать», «маменька» — латышский
народ;
«черная змея» — немцы-нацисты;«золотые ветки» — еврейское
имущество;
«удивительное сияние» — Вечная Жизнь, неописуемое духовное благо, которое заслужили в Загробном Мире все без исключения евреи, погибшие в Холокосте).

Автор явственно стремится и умеет говорить на языке Цукурса – не только в смысле лексики и грамматики, но и в смысле образности, традиции, картины мира. Он даже соглашается с (весьма сомнительным!) коллективным обвинением евреев в поддержке советской власти (хотя и возражает против коллективного наказания), но…
Справедливо ли в предательстве обвинять того, кто верности не обещал – ни эксплицитно, ни даже по умолчанию? Каким-то отдельным евреям, с которыми его связывала личная дружба, да, помог, но никогда не подряжался обеспечивать выживание еврейского народа.   Да, местами и временами отношения были вполне добрососедские, коммерция была взаимовыгодной, но ведь на самом-то деле не бывало никогда братства. Так почему евреи (причем, именно те, чьи предки веками жили в Латвии) очень хотят верить, что угрызения совести из вышеприведенной баллады существуют (ну, или хотя бы теоретически возможны!) в действительности, а не являются плодом их фантазий?
Да потому что вслед за Мартином Бубером и Эммануэлем Левинасом отчаянно и безнадежно надеются преодолеть то, что еще ДО Холокоста понял и точно описал Франц Кафка: Человек человеку – вещь. И потому изо всех сил стараются увидеть во всяком человеке личность, понять ДРУГОГО, даже ценой страдания, ценой утраты инстинкта самосохранения, в надежде, что таким путем удастся изменить мир к лучшему.
Увы и ах… Популярный рецепт улучшения мира путем морального  самосовершенствования подходит только для того, кто твердо решил всю жизнь провести в пустыне в позе лотоса, питаясь жареными акридами и созерцая собственный пуп. Когда Лев Толстой попытался воплотить эту доктрину в общении с людьми… спросите у бедной Софьи Андреевны, во что обошлась конкретным ближним его абстрактная любовь к ближнему.
Разумеется, живя в диаспоре, необходимо налаживать отношения с окружающими, но – с такими, какие они на самом деле есть, а не с такими, какими мы, возможно, хотели бы их видеть. На тех условиях, которые предлагают они и до тех пор, пока это их устраивает, не потому что это соответствует нашим возвышенным представлениям о сотрудничестве,
а потому что вулкан есть вулкан, и характера его не изменит никакое
пресмыкательство, никакая открытость без взаимности, никакое согласие "на
себя примерить" позицию другого, от него того же не ожидая.

За долгие века проживания бок о бок с НИМИ незаметно для себя в какой-то мере перешли мы от проживания к жизни, надеясь на свой краешек местечка не только под физическим, но и под духовным солнцем. Нет, это отнюдь не чисто латвийская проблема – это проблема любой диаспоры. Проблема "немцев Моисеева закона" и "свободных граждан Франции", испанских "новых христиан", большого любителя русского воздуха Павла Когана и тех, кто с радостью принимает условия солженицынского "примирения". Туда же до кучи – и прихожан американской реформистской синагоги, которые очень сердятся на Израиль за недостаточно миролюбивое поведение. Ничего они не забыли и ничему не научились.
Только вот зря вы это, господа-товарищи, честное слово, зря! Во взаимовыгодных контактах, конечно, вам не откажут, даже добрососедство наладится… ну, то есть, местами и временами… но стоит ли наступать на те же грабли и уже опять с братством путать его?
Коль скоро довелось нам жить на вулкане – то ли по свободному выбору, то ли просто за неимением лучшего – не стоит забывать, что он-таки вулкан и за него давать обещания, никогда больше не извергаться.
Зато, возможно, стоит задуматься о другой справедливости, ценность которой открыл нам Холокост. Извиняться нам не за что.
Мера – за меру.

Мера за меру или Гербертс Цукурс как национальный герой (В соавторстве с Анатолием Вицом)

За что же Ваньку-то Морозова?
Ведь он ни в чем не виноват!

Б. Окуджава

Всего лишь каких-нибудь сто летназад можно было всерьез принимать рассуждения, что евреи – не нация, авероисповедание или даже каста, что достаточно уподобиться, чтобы"почвенные" признали тебя своим. После Холокоста, да еще вдобавок образованияИзраиля верить в это стало труднее. Хотя жестковыйный наш народ передтрудностями отступать не приучен, возникает все больше ситуаций, вынуждающихзадуматься о времени, о себе и об отношениях сдругими народами, тем более что и они, в свою очередь (прежде всего в Европе)начинают задумываться о своих отношениях с нами (точнее – к нам). Одна из такихситуаций возникла недавно в Латвии, и потребовала от тамошних евреев – как уехавших, так и оставшихся – какой ни на есть реакции, хотя бы на уровнеуточнения собственных представлений.

В Латвии с момента обретения (1991)независимости мучительно происходит поиск Национального героя, посколькувсякому народу необходимы объекты для гордости и подражания. Герберт Цукурс –прославленный летчик, конструктор, писатель – сильный кандидат. Утвердиться на пьедестале ему мешает известное участие в событиях Холокоста. Значительное количество граждан Латвии готово закрыть на это глаза. По их мнению, судьба евреев зависела только от Германии. Личное участие Цукурса в расстрелах недоказано, зато доказано, что от расстрела нескольких евреев он спас, авпоследствии был бессудно уничтожен мстительным Моссадом. вырисовывается образлатышского трагического героя типа Экзюпери (и летчик, и писатель!), а то и Шиндлера.

Но даже сторонникам Цукурсаприходится соглашаться, что он входил в расстрельную команду Арайса. Латвии приходится следовать нормам Евросоюза.Например, маршал Петен, герой Первой мировой не считается Национальным героемФранции, хотя сторонники такой точки зрения имеются. Зависимые от европейскихнорм руководители Латвии не могут предоставить Цукурсу место на национальном пьедестале.

Итак, очень известный, оченьсимпатичный, с оружием в руках боровшийся за свободу Латвии в 1919, сражавшийсяво время Второй мировой против советских партизан в Белоруссии, безвинно убитыйМоссадом человек… не может стать Национальным Героем. Свой, как выразился он,"вклад в дискуссию", внес А. Миллерс, создав Музыкальную драму «Цукурс. Гербертс Цукурс».

На эту драму написал расширенную рецензию Симха Фридман. Автор рецензии насколько возможно пытается понять логику и аргументацию сторонников Цукурса, и где-то как-то даже сочувствует им. Вместе с тем, он считает важным разъяснить свою позицию с традиционной еврейской точки зрения. Намерения безусловно благие, но…

Действительно, был этот человек горд, и бесстрашен, и доблестен, и очень честолюбив, и дальние полеты, и книги его принесли вполне заслуженную славу и Родине, и – конечно же, в первую очередь, ему самому.

Политикой, похоже, особо не интересовался – летал и при республике, и при диктатуре, при советах тоже намеривался, но что-то с ними не сладилось, а немцы пришли – хоть и не взлетел, но на земле быстро оказался на виду.
Знал ли он, какими делами занималаськоманда Арайса, в которую добровольцем вступил? Естественно, все это знали. Убивал ли кого-то сам? Тут мнения расходятся, одни рассказывают, что он в гетто по улицам бегал и в прохожих палил, другие свидетельствуют, что каких-то евреев прятал… Одно, впрочем, не исключает другого. При тех количествах, что принимал он на грудь и заливал за галстук уже не год и не два, не он первый, не он последний, кто по улицам бегает и прохожих стреляет. А при тех отношениях взаимовыгодного сотрудничества и даже приятельства со многими евреями, какие сложились у него во времена "свободного полета", вполне могла с кем-то возникнуть и настоящая дружба…

Во всяком случае, ясно, что в организованных ликвидациях он не участвовал и целью его было отнюдь не "окончательное решение", но только и исключительно привлечение общественного внимания к несколько подзабытой на тот момент собственной персоне… и кто же мог подумать, что Гитлер проиграет войну?..

Пришлось сбегать через Францию в Южную Америку, где до него в 65-м году добрался МОССАД и ликвидировал – по слухам, не слишком вежливо. Вообще-то МОССАД по тем временам много до кого добирался, особенно в Южной Америке – выбор был богатый. Почему остановились именно на Цукурсе?.. Даже если мы выявим и приобщим к делу все привходящие обстоятельства – был ли в МОССАДе кто-то из Риги, кто личные счеты хотел свести, достать ли его было легче, поскольку был не очень осторожен, а может, просто на известности своей погорел… Все равно не сможем ответить на эксплицитно не заданный, но имплицитно присутствующий во фридмановском тексте вопрос: А справедливо ли это?

Вопрос далеко не так прост, как кажется с первого взгляда, и, как ни странно, ответ на него связан не с выяснением, что данный конкретный Цукурс совершил, а чего не совершал. Это – тот самый вопрос, который Ханна Арендт поставила на процессе Эйхмана, в деяниях которого сомневаться ну никак невозможно, но… столь же невозможно определить степень его личной ответственности.


*  *  *

Кому судить? Кого судить? За что судить?
             Ю. Ким

Современные европейцы, в особенностииз тех, что метко именуются в Германии "воскресными христианами" (в смысле – все христианство исчерпывается воскресной мессой), любят на досуге порассуждать, что вот мол, жестокая религия у евреев, у нас не в пример гуманнее – причем ссылаются на Исх.21,23-24: "Отдай душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб".

Наиболее распространенное в современном мире толкование – призыв к мести – есть полный абсурд, ибо настоящая, эффективная месть будет – за зуб челюсть высадить, чтоб неповадно было. Предписание ТАНАХа явно не для мстителя предназначено, а для судьи, но мы сейчас не про то. Мы про то, что Новый Завет этот закон заменяет… гораздо более свирепым: "Какою мерою мерите, такою же отмерится и вам". (Лк. 6,39).

Участие Адольфа Эйхмана в уничтожении тысяч людей есть установленный факт, но установить меру его личной ответственности в принципе невозможно. Его утверждения, что никакой заинтересованности в смерти этих людей у него не было, скорее всего,соответствуют действительности. Заинтересованность у него была исключительно в собственной карьере, причем, судя по достигнутым результатам, он действительно был достоин высокого положения в любой бюрократической иерархии.

И вот Ханна Арендт в отчаянии разводит руками: нет в ее римском праве (которое по этому параметру от еврейского не отличается ничуть) такого закона, чтобы судить и осудить, ибо невозможно определить размер ущерба, нанесенного лично им. Размазан ущерб по не поддающейся исчислению толпе – от немецкого фюрера до отчаявшегося председателя юденрата, венгерского паровозного машиниста и украинского надзирателя на освенцимской рампе – пойди, разберись!

Но тут появляется на сцене идейный сионист Давид Бен Гурион и… судит, как ни странно, по закону христианскому:"Ты, Адольф Эйхман, сознаешься, что видел в нашем уничтожении средство для достижения своей карьерной цели? Ну и ладушки – теперь я вижу в твоем уничтожении средство для пиарных целей моих. И ничуть неинтересно мне определять меру твоей личной вины – ты ведь евреев, которых в вагоны запихивал, ни в чем и не обвинял даже. Какою мерой мерил ты нам – теперь тебе от нас отмерено будет". Не по мере содеянного, как в ТАНАХе написано (и то сказать, сколько б раз тогда Эйхмана вешать пришлось бы – подать сюда мой верный калькулятор!..), но по мере твоего отказа увидеть в нас людей.

Давным-давно уже Гегель объяснил, что, карая преступника, мы признаем за ним тем самым свободу воли и человеческое достоинство: он выбрал то, что выбрал, и должен принять последствия своего решения, и потому так важно определить, что именно он решил и как исполнил это. Но если в Эйхмане видеть не личность, подобную нам и способную к коммуникации, а всего лишь средство, которое мы вольны по собственному произволению использовать для собственных целей, вопрос его личной ответственности оказывается автоматически снят. Мера за меру. И кстати, в конце концов признала-таки Ханна Арендт, что это в подобных случаях – единственно возможная справедливость.

Вернемся к Цукурсу. По степени личной ответственность его можно расположить где-то между паровозным машинистом и мелким мародером, вселившимся в квартиру, опустевшую вследствие "окончательного решения". Не Бог весть что, но… поскольку сам он считал вполне приемлемым рассматривать евреев как расходный материал для восхождения по карьерной лестнице, то и МОССАД, в свою очередь, по каким-то своим соображениям, увидел в нем подходящего кандидата на ликвидацию.

Так в чем проблема?

Да в том, что что Гитлер войну проиграл, и с ним проиграли все, кто выбрал его из двух сцепившихся в смертельной схватке тоталитарных монстров. Не повезло Цукурсу, а с ним и тем, кто его нынче в герои продвигает. Приходится изворачиваться, ловчить, заурядный конформизм стилизуя под античную трагедию, что, в частности, однозначно прослеживается в мюзикле, обсуждаемом господином Фридманом.

Но не повезло и самому Фридману, и прочим латышским евреям – т.е. действительно латышским, не тем, кого игра судьбы в те края забросила после 45-го года, а другим – много поколений прожившим в маленькой стране, что лишь совсем недавно стала государством.

                                                   * * *

Но не твердите нам о том,
Что на вулкане мы живем –
Ведь все мы существуем на вулкане.

А. Городницкий

В отличие от цыган, что с "почвенной нацией" жили всегда рядом, но не вместе, мы с местной культурой во все времена и во всех местах соприкасались довольно интенсивно: ремесленники, торговцы, финансисты, посредники и переводчики волей-неволей впитывают из окружения больше, чем гастролирующий ансамбль песни и пляски.

Очень многими достижениями, которыми по праву гордится, обязан наш народ своеобразному "симбиозу" еврейской диаспоры с нееврейским окружением. Без влияния эллинизма вряд ли мог возникнуть Талмуд, испанское наследие без труда просматривается в цфатской каббале,
хоть Гитлер и считал теорию относительности "еврейской физикой", ее трудно представить вне сферы немецких университетов, Шагал не зря в Париже проживал, а за российские корни теории и практики сионизма я уже и вовсе молчу.

Инкультурация естественно порождала тягу к ассимиляции: коль скоро я на самом деле владею испанской, немецкой, русской культурой – надо ли навсегда оставаться каким-то недоиспанцем, недонемцем, недорусским или недолатышом? Вроде бы и логично, но… как-то все эти соображения упускали всегда из виду мнение настоящих испанцев, русских, немцев или латышей.

Говорят, что самая плодородная почва – в окрестностях вулканов, прекрасные урожаи можно собирать, но… только в перерывах между извержениями, и очень трудно предсказать заранее, когда снова под ногами загорится земля. Жить там или не жить, пахать или не пахать – дело личного выбора, в конце концов, кто не рискует – шампанского не пьет, но важно не заблуждаться насчет перспектив своего строительства на песке.

Вот, к примеру, Помпею строили-строили и построили, красивую такую, с виллами, с мозаичными полами, а потом в один прекрасный день… Впрочем, специалисты считают, что Брюллов несколько сгустил краски, не так все было внезапно, люди даже успели убежать… но уж, понятно в чем были – мозаики остались археологам.

Жители Помпеи до нашей эры спаслись, потому что помнили, что при всем плодородии почвы и приятном климате Везувий-таки вулкан. А вот немецкие евреи в 33 – 38 году позабыли, что при всей культуре и цивилизованности Германия-таки галут. Известные социологические процессы хоть и более предсказуемы, чем извержения вулканов, но ничуть не более управляемы. Точнее всех сказал, наверное, Ким:


– Но если все охвачены одним
Безумием – не на день, а на годы?
Идет потоп – и он неудержим
И увлекает целые народы!
Так что же может слабый человек
В кошмаре, чей предел непредсказуем?
Что может он, когда безумен век?
И кто виновен в том, что век безумен?

Кризисы были, есть и будут в истории любого народа, от них страдали и будут страдать меньшинства, и прежде всего, конечно, евреи. И чем более склонны они к ассимиляции, чем более "своими" себя чувствуют в местной культуре, тем тяжелее будет им обнаружить, что местные-то далеко не всегда считают их таковыми. Даже если до смертоубийства дело не дойдет, ограничится газетной травлей и раскрытием псевдонимов, психологический шок окажется очень тяжелым.

Вспомним хотя бы пользующуюся ныне большой популярностью на Западе Симону Вайль, которая изо всех сил убеждала вишийских чиновников, ее за еврейку не считать, ибо все ее мировоззрение основано на греческой философии. Или Бориса Пастернака, ничего общего не желавшего иметь с евреями в достославную эпоху "борьбы с космополитизмом".

Взаимности, однако, они не встретили. Почему?

Это подробно объяснил А. Солженицын в своем знаменитом труде "200 лет вместе". Всю правду выложил – не в смысле фактов, там-то как раз обнаружилось множество, мягко говоря, неточностей – но в смысле своего (и, несомненно, большинства русского народа) понимания ситуации и выводов, какие сделать из нее надлежит. Причем, сдается нам, что позиция его очень многим латышам близка и понятна. Вкратце она такова:

Есть евреи, что понимают себя в первую очередь как евреев – нам такие тут не нужны. Уматывайте куда хотите – будем с вами на расстоянии с удовольствием мирно сосуществовать. А если по каким-то причинам уехать не можете – ну ладно, вступим в отношения чисто договорные, взаимовыгодные, только не претендуйте на участие в решении судеб народа и страны.

Но есть и другие, что утверждают свою принадлежность к нашему народу и обижаются, когда мы ее не признаем. Но ребята – будьте же логичными: если хотите быть НАМИ, то должны, как и мы, быть в первую очередь озабочены НАШИМИ интересами, проблемами НАШЕГО народа. И если по
этой причине в университетах процентную норму вводят, то не на что вам
жаловаться. И если нам для ради самоуважения неудавшуюся революцию надо на кого-то спихнуть, то ваше дело – отнестись с пониманием, тем более что вы в ней участвовали действительно активно. Не возражайте против легенд "ташкентского фронта", чтобы нам не мешать, сохраняя достоинство, поражения сорок первого замести под ковер. Согласитесь же наконец, что ваша роль "козла отпущения" для душевного спокойствия нам необходима, покайтесь за нас в общей нашей вине, мы тоже честно покаемся, что не противостояли вашему коварному соблазну, и будет нам щастье.

С точки зрения Солженицына все логично и удивляться нечему. Куда удивительнее, что не так уж мало нашлось в России евреев, готовых "примиряться" на таких условиях.

Впрочем, не только в России. В "Истоках тоталитаризма" упоминает Ханна Арендт, что еврейские политики в Европе за что угодно бороться были готовы – от собственного кармана до освобождения пролетариев всех стран – только не за еврейские интересы, как бы сие ни понимать. Им, похоже, и в голову не приходило, что такие интересы в принципе существовать могут. С Холокостом, правда, пришло, но… было уже поздно.

В той же книге та же Ханна отмечает с горечью, что ни для кого кроме евреев Холокост неожиданностью не стал. Но уж для евреев стал в полной мере, и восприятие их, вероятно, точнее всего можно описать знаменитым цветаевским:

Вчера ещё в глаза глядел,
А нынче – всё косится в сторону!
Вчера еще до птиц сидел, –
Всё жаворонки нынче – вороны!

В глазах евреев происходящее точнее всего описывалось словом: "Предательство". Но разделяет ли это мнение большинство "почвенных наций"?

Не те, кто верил в гитлеровские теории и рвался спасать человечество от коварных "Сионских мудрецов", и не те, кто, напротив, старался евреев спасать и спасал, нередко ценою собственной жизни, а просто среднестатистические обыватели, которые энтузиазмом не пылали, но могли и поучаствовать, если выгодно. Те, кого, как и подобает национальному герою, в точности воплощает и выражает Гребертс Цукурс?
                                                                           

Непредъявляемые претензии II

Послушайте ворона,
     А может быть собака,
     А может быть корова,
     Но тоже хороша.
     У вас такие перья,
     У вас рога такие,
     Копыта очень стройные
     И добрая душа.

     Э. Успенский

Ловко оседлав волну поднявшегося в Европе пацифизма и антиамериканизма, сумели они в своей пропаганде нейтрализовать память Холокоста, приравняв его к войне, убийцей объявив всякого солдата. Да-да, и своего родного тоже. Демонстративно отказывались фронтовых бойцов вермахта от освенцимской вохры отличать, а лет 30 назад офицера, что на воскресную мессу в форме пришел, с позором из церкви выставили. А то как же… и стреляет, и марширует, и сапоги носит, и приказов слушается – все как у Гитлера!

При этом деликатно замалчивалась одна маленькая деталь: SS-Einsatzgruppen равно как и расстрельные команды НКВД только с безоружными воевать умеют. И даже не с теми безоружными, что оружие солдатам в тылу куют – эти хотя сами не стреляют, но очень опасны – и даже не с теми, кого с определенной территории задумало начальство согнать. Нет, их объект – только люди, не помышляющие о сопротивлении, и не согнать их требуется, а уничтожить – под корень вырезать. Из этих живодеров вояки – как из г. пуля.

Но если очень хочется, то можно пилота, что каждый день, головой рискуя, бомбы на Лондон сбрасывал, (в "битве за Британию" немцы потеряли самолетов вдвое больше англичан) приравнять к "героям", что в ямы сбрасывали недостреляных еврейских детей. В сорок пятом даже самый отъявленный мародер и насильник Рабоче-Крестьянской Красной армии в перерывах между грабежами еще и воевал, а тем, кто в конце тридцатых на Колыме доходяг расстреливал, на такие мелочи отвлекаться не приходилось.

Если очень хочется, то можно такие различия счесть несущественными и в покаянии за недостойное поведение Бабий Яр с Герникой перепутать – с подтекстом, что вообще-то и англичанам с американцами  не помешало бы покаяться за Дрезден и Хиросиму. Но мы – сознательные, нравственные – покаялись, а они – нет. Можно в один пакетик увязать победу над Польшей в 39 году и ликвидацию Варшавского гетто в 44-м. И на Израиль через плечо оглядываться: вот, мол, мы сожалеем, а вас, бессовестных, ничем не проймешь! …Впрочем, не всех.

Есть в нашем народе одна не очень многочисленная, зато очень шумная фракция, готовая с энтузиазмом играть в такие игры. Рвут на себе джинсу, посыпают прически пеплом и на всех международных перекрестках прилюдно каются в том, что на войне и вправду стреляют. Ну, как водится, и привирают маленько, так ведь не корысти ради, а токмо волею миролюбивой общественности. Таких евреев (типа "Бецелем" или "Шоврим штика") немцы любят, финансируют, холят и лелеют и награждают орденами многими (как, например, Фелицию Лангер). …Но это так – реплика в сторону.

Еще одна удачная уловка: продолжение убийства евреев перепутать с… возмещением за это убийство. Логика рассуждений такова: если бы не Холокост, то Израиля бы не существовало (не важно, что действительности это не соответствует, кому, в самом деле, интересно…). Если бы не появился Израиль, не пришлось бы арабам на него нападать (Хотя, почему же "пришлось"? На них же не нападали…). Если бы они не напали, не проиграли бы войну, из-за которой столь многие из них оказались беженцами и третье поколение жутко страдают на дармовых ООН-овских харчах.

Понятно, что они-то и есть окончательные жертвы Холокоста, по нашей вине обездоленные. Правильно и нравственно мы поступим, профинансировав их труды по уничтожению евреев (никакого другого заработка у них все равно нет и не предвидится), тем самым на аутсорсинг отправив то, что строго воспрещается ("Никогда больше!") исполнять нам самим.

Чисто психологически, конечно, можно понять желание избавиться от свидетелей своего позора (да уж, не простят немцы евреям Освенцима, ох, не простят!), но… и тут не все так просто. При всех ужимках и прыжках ожидают немцы все-таки от евреев иного, бОльшего, что невозможно объяснить, не разобравшись, какой смысл вкладывают они в слово "вина".

*  *  *
И что ни судят они, все неправильно,
и не могут они, милая, ни одного дела
рассудить праведно, такой уж им предел
положен.
           А.Н. Островский

Бывает вина обыкновенная – сделал что-то не то или не так или, наоборот, не сделал то, что требовалось. Эта вина всегда привязана к определенной ситуации, конкретному поступку, и тот, кто вчера был виноват, завтра может оказаться правым – и наоборот. Но греческое, а за ним и европейское мышление знает, кроме того, вину другую, ее можно назвать "роковой виной", ибо известна она из т.н. "трагедии рока".

Эта вина не связана с выбором человека, например, по христианским представлениям, "мы все во Адаме согрешили". Не в конкретной ситуации, а – по определению, и любая попытка самостоятельно избежать ошибки или даже преступления (и кары за него!)  заведомо обречена на неудачу. Это – проклятье, насылаемое неким неумолимым роком, и никакой свободный выбор, никакие личные решения не могут его преодолеть.  Не собирался Эдип отца убивать и жениться на матери, но НЕ МОЖЕТ это НЕ СОВЕРШИТЬ, не может не навлечь на Фивы чуму и в итоге себя не покалечить. Такой уж ему (и всему потомству его!) предел положен.

Примерно также обстоит дело со знаменитым обвинением евреев в богоубийстве, от которого они вяло отбрехиваются – это, мол, не мы, это все римляне… А какая, собственно, разница? Убийства по политическим мотивами в стране на пороге гражданской войны происходили ежедневно, и жертвой одного из них вполне мог оказаться некий Йешуа из Назарета – один из многочисленных самозванных кандидатов в Мессии. Никакого значения не имеет, отвечают ли за это римляне, и при любом раскладе не отвечают наши современники.

Никто не собирается за людоедство Ивана Грозного Васю Пупкина казнить, даже если этот Вася тому Ивану памятник ставит. Никому в голову не приходит по поводу трагической судьбы жен Генриха Восьмого к нынешней королеве Англии приставать. И остаточных Габсбургов не привлекают за сожжение Яна Гуса.

"Вина" евреев мыслится не как обычная вина, сиречь неправильный поступок в определенной ситуации, но именно как вина роковая – то, что они (т.е. мы) и совершать-то не собирались, но не совершить никак не могли, ибо свыше запланировано. Проклятье к ситуации не привязано, и не рассосется оно никогда. В Новом Завете (особенно у Иоанна) это утверждение встречается не раз и не два, а в "Послании к Римлянам" даже уточняется, что проделано это, дабы язычникам подступы к спасению облегчить… впрочем, это уже детали.

Роковая вина на "виновного" обрушивается примерно также как первосвященник возлагает руки на козла, заставляя невинную животину расплачиваться за все общинные пакости, и вполне адекватно ощущают немцы, что, сбрасывая на них свои прегрешения, превращает Европа их конкретную вину в вину роковую, от которой избавления нет, и не могут они ничем защититься, потому что… сами такие же европейцы.

Перечтите, например, из "Доктора Фаустуса" – разговор Леверкюна с чертом. Конечно, Манн Достоевского знал и даже прямо цитировал (холод, например, или неразрешимый вопрос, является ли собеседник отдельной личностью или просто болезненным бредом героя), но…

Ивана Карамазова искушает дьявол, напоминая о тупике, в который завели его поиски "разумного, доброго, вечного", он ничего не требует и не предлагает, а просто дожимает "пациента" до полного и беспросветного отчаяния. Леверкюну же сатана деловито сообщает, что практически уже перехватил управление его личностью, и хотя от него еще требуется формальное согласие, но в том состоянии, до которого уже доведен, не дать его он не способен. Вина Ивана – его собственные заблуждения, а вина Леверкюна – проклятье, роковая вина, навязанная извне враждебной силой.

Эту самую силу прилежно разыскивает Манн по всей немецкой истории и культуре. Тут вам и семейные комплексы, и народная демонология (ну, представьте себе попытку постижения сталинского террора на базе гоголевской "Страшной мести"!), и даже исконное немецкое стремление к техническому совершенству… В общем-целом, все эти разыскания приводят к отчаянному выводу, что происшедшее не могло не произойти не из-за определенного стечения обстоятельств, от которого не застрахован никто, а вот именно в силу какого-то особенного немецкого проклятья. Вроде как у Брехта эсэсовец в концлагере зэку говорит: "А все равно пойдешь ты его завоевывать, мировое-то господство. Куда ты денешься?"

*  *  *

- О милостивый король, у меня нет
такой власти... меня оговорили.
             М. Твен

Ситуация подлинно трагическая – в духе греческой трагедии про Эдипа – и выход возможен только один, тот самый, который лучше всех христиан описал Михаил Булгаков:

Само собою разумеется, что сегодняшняя казнь оказалась чистейшим недоразумением — ведь вот же философ <…> шел рядом, следовательно, он был жив. Казни не было! Не было! <…> Этот герой ушёл в бездну, ушёл безвозвратно, прощённый в ночь на воскресенье сын короля-звездочёта, жестокий пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат".

Такую вину простить (точнее, снять) может только тот, кто:


  1. Пострадал от этой вины.

  2. Обладает сверхъестественной силой.


Только он может бесследно изгнать проклятье, сделать прошлое небывшим, тем самым освобождая от него будущее. Именно такая архетипическая вера лежит в основе христианского мифа искупления, хотя возникла она на тысячелетия раньше христианства и несомненно его переживет.

Единственным реальным кандидатом на роль избавителя может быть только жертва (и кто же это, если не мы?), обладающая сверхъестественной мощью (и как же иначе могли бы мы совершать великие деяния, которые они приписывают нам – от эпидемии чумы до мирового господства включительно?).

Не раз и не два доводилось мне в Германии обнаруживать, что вот человек как бы и со мной разговаривает, а видит не меня… Видит какие-то свои комплексы и надежды, тенью встающие за моей спиной, как Афина за плечами Персея. Далеко не сразу сумела сообразить, какого ждали они кролика из шляпы, на что надеялись, глядя на нас собачьими глазами, подкидывая какие-то привилегии, (которыми не замедлили воспользоваться некоторые наши соплеменники – из тех, что на ходу подметки режут).

Примирение? Так оно давно уже состоялось, имеет место взаимовыгодное экономическое сотрудничество. Прощение? Так это дело индивидуальное, но даже те, кто о нем и не помышляет, никоим образом не склонны к военным действиям, включая теракты. Забвение? А это уж вовсе зря – кто забывает уроки истории, вынужден повторять их.

По представлениям евреев вина есть только и исключительно следствие неправильного поступка, совершенного человеком по свободному выбору или упущению. Следовательно, если бы вправду раскаялся Понтий Пилат, не Иуду Искариота ликвидировать ему надлежало (опять же – нашел, на кого грех спихнуть!), а, например, уйти потихоньку с должности, на которой без подобных подлостей головы не сносить, разыскать лишившуюся после смерти сына средств к существованию мадам Марию, выделить ей небольшую пенсию, и – да – Левия Матфея назначить библиотекарем на полную ставку. Прошлого не изменишь, но можно изменить будущее, ибо как поется в советской песне:

Есть ли на свете мужество – каждый решает сам. (Н. Добронравов).

Нет на небесах такой власти, чтобы Эдипа сперва подставить, да его же потом и покарать, люди – да, могут быть несправедливы, Бог – никогда. На том стояла и стоять будет вера евреев. Да, могут дети пострадать за грехи отцов, но в их власти ошибок не повторять и содеянное исправить, Бог поможет только тому, кто помогает себе сам, а лунные дорожки – это по ведомству министерства благих пожеланий. 

Не могут евреи с немцев проклятие снять, потому что не признают его существования, и жертвами больше быть не хотят, и мифа искупления не принимают.

*  *  *
Ибо, встретившись где-либо на границе,
обыватель одного города будет вопрошать
об удобрении полей, а обыватель другого 
города, не вняв вопрошающего, будет
отвечать ему о естественном строении миров.
И таким образом, поговорив между собой,
разойдутся.
            М.Е. Салтыков-Щедрин

Итак, взаимопонимание между сторонами недостижимо. (Я не хочу сказать, что оно не может возникать между отдельными представителями сторон, но только на уровне отношений межличностных, исключений, подтверждающих правило).

Для еврея немец – человек. Возможно, человек нехороший, доверия не заслуживающий, от которого всякий час можно ожидать неприятностей, но…  невозможно ожидать чудес. В еврейской мифологии немец может фигурировать разве что в виде орудия божественного наказания, (как некогда Вавилон) но не может он сам по своему произволению наказание это ни назначить, ни отменить – за этим обращаться надо в совсем другую инстанцию.

Для немца же еврей – не просто человек (пусть даже и нехороший), но один из главных персонажей мифа о строении мироздания, от него ожидают чего угодно, только не поведения, нормального для любого двуногого. И очень обижаются, когда он в очередной раз не оправдывает этих ожиданий.

Немец в еврейской мифологии – фигура случайная и вполне заменяемая. Еврей в мифологии немецкой (вернее, общеевропейской) – необходим и незаменим.
Обе стороны равно не способны осознать и выразить свою позицию, ибо она и тем, и другим представляется естественной и единственно возможной. Это не просто взаимная неприязнь – это существование в параллельных пространствах.

Так что с Генрихом Бёллем действительно трудно не согласиться.

Мифы и правда Холокоста




А вы учитесь не смотреть, но видеть,

Учитесь не болтать, а ненавидеть.

Хоть человечество и было радо,

Отправив этих выродков налево,

Торжествовать пока еще не надо:

Еще плодоносить способно чрево,

Которое вынашивало гада.

Б. Брехт


Холокост европейского еврейства — событие, конечно, значимое — это признают все.
Его обсуждают, утверждают, отрицают, увековечивают в многочисленных
памятниках, описывают в диссертациях и отказываются понимать, вину за
него друг другу как волейбольный мяч перекидывают, используют для
обозначения всего, что не нравится (например, вегетарианские закидоны
про «Освенцим у вас в тарелке»).

Но главное, похоже, никто — от евреев до юдофобов включительно — не заинтересован в том, чтобы в нем по-настоящему разобраться. Подобно куропатке, отводящей хищника от гнезда, различные сообщества и идеологии современного мира, не сговариваясь, рисуют картинки, не проясняющие, а
затемняющие происшедшее.


* * *

Русские  охотники в Якутии, убив медведя, считали своим долгом извиниться перед
ним, а также, видимо, боясь последствий, говорили его «душе»: «Не я тебя
убил, а тунгус» (заметим, что аналогичным же образом поступали охотники
коренных народов Сибири, возлагая однако вину уже на русского).


С. Колесников

Вопреки распространенным конспирологическим теориям западные демократии не
одобряли и не поддерживали Холокост — просто в списке их приоритетов
забота о евреях стояла на месте …надцатом. Можно долго и нудно спорить,
не следовало ли передвинуть ее повыше, или были достаточно веские
причины не делать этого… важно другое: то, что думали, делали и говорили
на Западе по поводу Холокоста, пока он длился, ни в какое сравнение не
идет с сильным и разнообразным шумом, поднятым задним числом. Все эти
мемориалы, музеи, коленопреклонения, закатывания глаз и придыхания:
«Никогда больше!.. Самое ужасное преступление всех времен и народов!..
Непостижимый взрыв варварства!».

…Но это все, увы, не ради нас, а ради убеждения, что тяжелая и
кровопролитная война была не напрасной — варварство остановлено, мир
спасен. Очень хочется себя видеть Георгием-Победоносцем на белом коне, а
Георгий без дракона не смотрится, так что дракона надо изобразить как
можно более зубастым (и преследовать в уголовном порядке всякого, кто
посмеет публично в его зубастости усомниться). Кроме того, согласно
канону, помощь Георгию принимать дозволено только от белого коня, но
отнюдь не от другого дракона. Оправданию вынужденного союза с Россией
(тогда СССР) как раз и служат утверждения об уникальности Холокоста, о
том, что убивать за национальную принадлежность — совсем не то же что за
социальную, а гораздо хуже — даже сравнивать невозможно.

Политика России — сложная и противоречивая. С одной стороны, она энергично
соперничает с Западом за место на белом коне — титул главного спасителя
мира от коричневой чумы — ибо гордость за победу 45-го с каждым годом
растет как на дрожжах (больше ведь гордиться-то и нечем!). С другой —
упорно оспаривает у евреев звание главной жертвы, потрясая недоделанным планом «Ост» и обозначая чохом всех уничтоженных как «мирных советских граждан».

С одной стороны — вовсю использует против народов, отколовшихся от
империи, обвинение (большей частью — обоснованное) в участии в
Холокосте. С другой — старательно заметает под ковер не менее активное
участие в нем же русских на территориях занятых немцами (та же «Локотская республика«,
например) и вспышку юдофобии на территориях не занятых, да к тому же
некоторые послевоенные телодвижения однозначно свидетельствуют о
намерении Сталина, довести до победного конца то, что не успел Гитлер (и
Сталин, в конце концов, тоже не успел).

Интересный факт наличия повсюду (что в Эстонии, что в Польше, что в России, что во
Франции) множества добровольцев «из местных», без которых столь
масштабная операция как Холокост была бы технически неосуществима,
повсюду же объясняется исключительно наличием бессовестных
коллаборационистов, продавших Родину за чечевичную похлебку.

Вдохновителем и организатором Холокоста в Европе единогласно называют Германию, она и
сама признала свою вину, что юридически вполне справедливо. Но
касательно объяснений — сводится все к известной солженицынской схеме:
да, виноваты… в том, что попались на удочку коварных манипуляторов,
которые нас обманули и убедили действовать в своих, а не в наших
интересах.

Общаясь с немцами — ровесниками и младше — убедилась, что они по первому требованию (и даже без оного) готовы каяться в чем угодно (главным образом в том, в чем лично вовсе не виноваты), но ни малейшего представления не имеют (и иметь не хотят), что у них на самом деле тогда
произошло. Создается впечатление, что окажись они, как говорят теперь, «попаданцами»
в те времена — попросту не нашли бы с окружающими общего языка, не
поняли бы ни надежд их, ни страхов, ни мотиваций. Поэтому плохим
анекдотом звучит утверждение, что они-де «осознали и перестроились». Ну,
то есть, перестроились-то за 70 лет безусловно не они одни, ибо все
течет и все меняется, но вот осознания никакого не было, нет и не
предвидится.

Аккуратно и добросовестно перечисляются, документируются, каталогизируются сами
события — типа облав, расстрелов и газовых камер, даже «камни
преткновения» с именами тех, кого когда-то с этой улицы увезли, в
мостовую вмуровываются на страх прохожим, но в цельную картинку пазл не
складывается. Право же, начинаешь где-то в чем-то понимать отрицателей,
как в том анекдоте про диспут: Выслушав аргументы атеистов, религиозный
авторитет ответил задумчиво: «Ну, в того бога, в которого вы не верите, я
тоже не верю».


Я тоже не верю в «уникальность», «непостижимость и необъяснимость», в
«самое ужасное преступление всех времен и народов», не вижу смысла в
хитрых вычислениях производительности крематориев и газовых камер (в
Бабьем и прочих ярах прекрасно обходились без них), и даже если в конце
концов окажется, что убиты были не 6, а всего 4 (или наоборот все 8)
миллионов — а что это меняет? Убили всех, до кого чисто технически
дотянуться смогли — этого вполне достаточно.


Коль скоро даже маститые исследователи Холокоста утверждают, что в конечном
итоге он остается непостижимым и непредставимым, то не логично ли будет
предположить, что на самом деле… его и не было? Ведь никаких приказов за
подписью Гитлера не нашлось, участников, которых потом судили, могли и
запугать, а свидетели… Помните, как у Галича:


Он брал Берлин.


Он правда брал Берлин,

И врал про это скучно и нелепо…


Согласитесь, внезапное беспричинное одичание целой цивилизованной европейской нации
представить трудно, зато очень даже легко (особенно если в юдофобии с
детства воспитан) представить Очень Хитрый Замысел евреев, которых на
самом деле преследовали (так ведь было за что!), и умирали они при этом
действительно массово (еще бы — без привычки-то да на тяжелый физический
труд!), но глобальные замыслы, но спланированное уничтожение… Нет-нет,
это все ихние «штучки» — сознательное преувеличение, выбивание
привилегий — от материальных до моральных — включая и поддержку их
сомнительного государства.

Что, не нравится вам такая логика? Мне тоже нет. Но опирается она, как ни
парадоксально, не только на антиеврейские предрассудки, но и… на нашу
собственную еврейскую мифологию Холокоста. На убежденность, что кроме
материального возмещения причитается нам еще и некий моральный
авторитет, преимущественное право учить человечество человечности и
выговоры делать всем, до идеального стандарта не дотягивающим, включая
родное государство Израиль. А ведь жертва — не почетное звание и, видит
Бог, мы этот статус не выбирали. Да, были среди нас солдаты (иной раз
даже и генералы) союзных армий, были герои сопротивления в количествах,
которые не упоминать предпочитала родная советская власть, но в том-то и
состоит Холокост, что абсолютное большинство убито было не за
сопротивление, не за борьбу, а просто за то, что дали себе труд родиться
евреями.


И почему вы думаете, что кто-то обязан был нам помочь, спасти, защитить
нас? Кто и когда обязан спасать малознакомых людей, принадлежащих к
другой культуре, обладающих (не важно, насколько заслуженно) не лучшей
репутацией? Тем, кто спасал, — земной поклон и вечная благодарность, но к
тем, кто не спасал (если не убивал), никаких претензий быть не может.
Много ли украинских крестьян украинцы-горожане в свое время от
голодомора спасли?


И не в том дело, что подобные претензии — не обязательно даже
высказываемые, но подразумеваемые — отнюдь не улучшают наших отношений с
народами Европы (их определяют проблемы куда более серьезные, но об
этом — ниже), а в том, что сами мы загоняем себя в роль и образ
«жертвы», ожидая (и даже где-то как-то требуя) от других, чтобы они «нам
обеспечили». Такая установка никого еще никогда до добра не доводила
(вспомнить хотя бы, что пожизненная халява афроамериканцам принесла). В
нашем же конкретном случае она выливается в нежелание размышлять над
прошлым и извлекать уроки на будущее.


…Только не надо, не надо мне приписывать глумления над памятью погибших, которые ничего сделать не могли. А как насчет демонстративно проигнорированных предупреждений
Жаботинского? А насчет непоколебимой веры в гуманистические принципы цивилизованной Европы? В то, что опасность угрожает не мне — ну, не может же быть, чтобы меня, такого культурного, утонченного, ассимилированного — нет-нет, пострадать может только тот, другой, который и гражданства не имеет, и пейсов не обстриг, и может даже где-то как-то сам виноват, поскольку не желает вести себя прилично…

Да, в тот самый момент жертвы уже действительно ничего сделать не могли, но, если бы сделали (или не сделали) что-то до того момента, возможно, не стали бы жертвами.


Однако даже если бы мы вели себя умнее и число жертв было бы меньше,
предотвратить Холокост как таковой было не в нашей власти, ибо причины
его с нашими словами, делами или мыслями, вопреки утверждениям
отрицателей, не связаны никак. В процессы, которые привели к нему, евреи
были вовлечены не более (хотя и не менее!) своих «арийских» соседей.

Россия, соцлагерь и прочие коминтерны от начала не сомневались, что причина
Холокоста — в проклятом капитализме, поскольку ему автоматически
приписывалась вина за все проблемы человечества, вплоть до плохой погоды
и несчастной любви. Но увы, ликвидация буржуев от Большого террора и
ГУЛАГа Россию не спасла…

На Западе (особенно в Германии и среди осевших в Америке немецкоязычных
эмигрантов) популярна версия более сложная. Перечтите внимательно
«Доктор Фаустус» Томаса Манна… Сознайтесь, вас не шокирует этот
исполненный истинно немецкой дотошности процесс над немецкой культурой
по обвинению в болезненном мистицизме, бесчеловечности и утрате всякого
смысла? …Да если уж на то пошло, чем немецкая культура хуже всякой
другой?


Ничем не хуже, — ответила т.н. «Франкфуртская школа«,
— все они опасные. Любая традиционная культура подозрительна, и всякий
ее носитель — потенциальный нацист. Ознакомьтесь хотя бы со знаменитой Ф-шкалой
— разве не нацелена она на выявление приверженности человека традиции, и
чем более он привержен — тем более (по мысли автора) склонен поддержать
что-нибудь эдакое, чреватое новым Холокостом.


На первый взгляд — логично: Третий рейх — царство тотального принуждения,
где каждый обязан думать, говорить и действовать как положено, а не как
самому охота. От запретов, как учит нас Фрейд, появляются комплексы,
всякие неврозы, потому и были немцы под властью нацистов такие злые.
Значит… противовесом нацизму должно быть общество, где каждый творит,
что душе угодно. Не зря французские студенты в 68-м на всех стенках
писали «Запрещать запрещается». Как только все раскрепостятся, станут
свободными, так сразу поглядят в глаза друг другу и научатся ближнего
любить… Но как-то вот не спасают гомосексуальные парады от погромов штурмовиков Антифы…


Со всех сторон явственно прослеживается желание не с причинами Холокоста
разобраться, а причастность к Холокосту наклеить ярлыком на людей или
идеи, неприемлемые по совсем другим причинам: на политических
противников, идеологических оппонентов, носителей чуждой культуры…

Так что же на самом деле тогда произошло?

* * *

Если ты не пахнешь серой,

Значит, ты не нашей веры,

Если с виду ты не серый,

Это значит — ты не наш.

А. Городницкий



Двадцатый век на западе Европы прошел под знаком космополитизма,
«общечеловеческих ценностей» и отмены границ. На востоке же он,
наоборот, ознаменовался развалом трех империй и нешуточными драками при
дележке территории. Достаточно вспомнить разборки между сербами и
хорватами, поляками и украинцами (на Волыни), кровавое изгнание немцев
из Судет. Самым страшным геноцидом была, конечно, резня армян при
распаде Османской империи.

Этот фактор сыграл определенную роль и в Холокосте: стремление обеспечить
этническую гомогенность молодых государств автоматически приводило к
ограничению прав и вытеснению «не своих», а поскольку евреи «своими»
никому не были, их всячески дискриминировали и выживали, но… до
истребления дело, все-таки, как правило, не доходило, поскольку евреи
претендовали на права, а не на территорию.


Встречались к тому же режимы весьма националистические и не весьма демократические,
что отстояли и защитили своих евреев: Финляндия, Болгария, Италия,
Венгрия (пока ее не оккупировали немцы).

Но даже в тех краях, где местные националисты в Холокосте участвовали
охотно, были они, при всем при том, не более чем исполнителями — идея и
организация была не от них. К тому же, добровольцев находилось
достаточно и в странах, которых вопрос о границах давно уже не волновал —
типа Голландии или той же Франции.


Если польский лавочник в еврее видел реального (и серьезного!) конкурента,
то французский полицейский, голландский студент или немецкий пролетарий
зачастую даже не представлял себе, на что похожи эти самые евреи.
Несомненно, доводилось ему с ними встречаться, как минимум, на улице, но
не доводилось их идентифицировать как таковых. Соответственно, идея
истребления этих абстрактных сущностей не могла у него возникнуть на
основе личного опыта или собственного интереса.


В Польше или Балтии национализм мог оказаться стимулом для участия в
Холокосте, но в самой Германии было иначе. Вспомним тезис Ханны Арендт:
нацисты только притворялись немецкими националистами — на самом деле они
были миссионерами идеологии, предназначенной для завоевания мирового
господства, идеологии, которой они, не задумываясь, приносили в жертву
немецкий народ (также как большевики — русский). Именно в этой-то
идеологии евреи занимали, можно сказать, центральное место.


Холокост вовсе не был ни «непостижимым взрывом варварства», ни следствием
патологического антисемитизма усатого параноика, ни результатом
«ущербности» немецкой культуры. Холокост был частью поисковой активности
Европы. Повторяю еще раз: всей Европы, а не только Германии.

                                                       
Окончание следует