?
?

Category: литература

Сказка для Гретхен Тунберг

Что с тобой, Гретхен, солнышко мое, что за истерика, на тебе же лица нет! Кто тебя обидел? Кто тебя напугал?

Так я и думала – опять эта умная Эльза! Говорила же твоим родителям: Не давайте ребенку играть с этой сдвинутой, вечно у нее идеи – то кирпич в погребе вывалится, то геномодифицированные продукты человека обратно в обезьяну превратят, то вот потепление это, чтоб ему замерзнуть! Как в пионерлагере – только свет в спальне потушат, так и пойдут сказки про черную руку да про белое лицо… Да ты ведь и не знаешь, слава Богу, что такое пионерлагерь.

Ну иди сюда, моя маленькая, иди, не плачь, возьми вот конфетку, а я тебе сказку расскажу – нет, не страшную, не бойся, я же не Эльза.

Жила-была на свете планета Земля, не то чтобы так уж безопасно да гладко, случалось всякое – и потепления, и оледенения, и астероид какой-то сумасшедший однажды налетел – так все динозавры враз и повымерли, потому что у них, как сказал один русский поэт (ты его, конечно, не знаешь, у вас и своих-то шведских в школе перестали учить): "хоть лоб широк, да мозгу мало". А расселились вместо них по земле звери, у которых мозгов поболее, от них-то со временем мы с тобой и произошли.

Произошли, значит, наши предки, и решили, что ухватили уже Бога за бороду – приспособились к окружающей среде, обустроились, лежи себе под пальмой да жди, пока в рот банан свалится, а тут – откуда ни возьмись – ледниковый период.

Ну, народ, конечно, сперва к шаману побежал, он ведь вечно бахвалился – знаю, мол, как климат устроен, запросто повлиять на него могу, дождь и солнышко по заказу обеспечиваю. Он, может, и сам даже в это верил, да только как до дела дошло – ничего у него не вышло: сколько в бубен ни бил, сколько в транс ни впадал, сколько злых духов из окружающей среды ни вылавливал – а снег-то все падает, вода-то все замерзает…

Вот тут-то и обнаружили наши предки, зачем дадены им мозги: пещеры под жилплощадь приспособили, охотиться стали, рубил кремневых понаделали, иголками костяными одёжу из шкур приноровились шить… В общем, как стали ледники отступать, стали люди активно заселять освободившуюся площадь, потому что знаний да навыков много сумели накопить. Именно твои, Гретхен, предки, в отличие от моих, в этом деле были первыми, далеко на север зашли.

Теперь вот, говорят, наоборот, потепление будет глобальное, от жары все помрем, шаманы в бубны бьют, по всем институтам да телестудиям в транс впадают, СО2 вылавливают из окружающей среды… На то они и шаманы, им за то зарплата идет, но с нами-то они ею не поделятся, так что нам-то как раз способнее будет пошевелить мозгами.

Чего тебе там Эльза-то напела? Что, мол, полземли в пустыню превратится, жара страшенная и никаких дождей? Значит, что делать надо? Срочно кондиционеры на солнечных батареях сконструировать, да на тех же батареях и опреснительные установки выстроить для воды – ее ж в океане, вроде, прибавиться должно, что-то ты мне тут бормотала про побережья, что будут все затоплены. Но при таком-то количестве дармовой энергии – что нам стоит в океан понатыкать искусственных островов?

Ну, положим, оттает вечная мерзлота, превратится тундра в болото… Так много ли там народу живет? Ну, откочуют чукчи южнее, вместо оленей жирафов станут гонять – приспособятся, тоже ведь не безмозглые. Ну, растает Ледовитый океан – так это ж сколько кораблей тогда по нему пустить можно! Может, правда, медведи белые вымрут как динозавры – жалко, конечно, но все же не та трагедия.

Ежели и вправду глобальное потепление на нас идет, то бояться его не надо – оледенение пережили и потепление переживем, если только шаманов слушать не станем, что климатом обещают управлять да квоты на СО2 продают, вроде как индульгенции (впрочем, тебе это ничего не говорит, истории ведь вас в школе  тоже учить перестали). И не климатом на самом-то деле рвутся они управлять, а нами.

И настоящее-то бедствие наступит, если это у них получится, потому что в системе, где десять начальников над каждым работягой стоит, не то что с глобальным потеплением, а даже с прорвавшейся канализацией справиться ох как непросто. Пока они каждый чих по двадцати малограмотным инстанциям утверждать будут, и вправду все пустыни сгорят, все побережья потонут, вода закончится, и все мы вымрем как динозавры. Впрочем, есть еще надежда, что они за полной атрофией мозгов первыми передохнут, а мы-то выкарабкаемся. Так что не бойся, моя маленькая…

Маленькая… О Господи! Я-то в твои годы уже Оруэлла в самиздате читала, а ты… Ох уж эта мне современная молодежь!



  

Очень рекомендую




Я ведь советский — опасней нет зверя,
Я не боюсь, не прошу и не верю,
Я и читаю всегда между строчек,
Вы мне не папы — я не сыночек.
      Из интернета

Надо ли нам, репатриантам из России, интересоваться историей государства Израиль? «Корзину»-то ведь и так дадут, квартиру снять — экзаменов не требуется, и не познания в истории определят, будет ли твое рабочее место в хайтеке или в фирме по уходу за престарелыми. И все же, все же, все же…

Очень многое в теперешнем Израиле, в его политике, традиции, непростых взаимоотношениях разных общественных групп заложено было именно в годы становления государства, не зная тех процессов и нынешние невозможно понять, невозможно найти свое место в этой сложной мозаике из Европы и Азии, харедим и транссексуалов, университетского пацифизма и нескончаемой войны.

Если хотим мы в Израиле не только обитать, но и жить, нам нужна информация не просто объективная и точная, но такая, чтоб на себя примерить. Что происходило с теми братьями и сестрами, кузенами и соседями наших дедов и прадедов, что больше века назад увязали котомки, да и махнули в далекие турецкие края? Не для воспевания и не для осуждения, а для встречи, чтоб в себе нащупать ту частоту, что завибрирует в резонанс, обнаружит связь через общих предков.

К тому же, кроме предков есть у нас еще и потомки — дети и внуки, которых сами привезли мы детишками, а то уже и тут нарожали. Они-то ведь после школы, армии, ВУЗа здешнюю культуру усвоили, уже другой язык им родной, но главное — картина мира в голове другая. Даже если говорят по-русски свободно, то… не на те темы, которые определяют мировоззрение человека. Конечно, иврит на таком уровне нам уже не освоить, но понимание (не просто знание, а вот именно понимание) истории страны кой-какие мостки поможет навести.

В одном из первых моих ульпанов предлагали нам книжечки по истории Израиля. Иврит был, естественно, примитивный, но не менее (если не более) примитивной была картина мира авторов: точь-в-точь советские книжки моего детства: наш благородный разведчик против гадкого ихнего шпиона. С первых же строк чуял нос бывалого совка: не то в них написано, как было, а то, как, согласно начальственной идеологии, должно было быть.

Тот же сигнализатор срабатывает, когда открываешь книгу Хаима Герцога «Арабо-израильские войны», при всех различиях — и по языку (я ее пробовала читать на русском, перевод сделан весьма качественно, не сомневаюсь, что и оригинал вполне на уровне), и по содержанию. Не примитивная агитка, а воспоминания высокопоставленного участника событий, насыщенные и достаточно достоверные, только вот… Помните наши советские генеральские мемуары? Безусловно заслуживавшие и внимания, и уважения, они всякий раз содержали описание давней войны под углом решений очередного партсъезда… Но те-то решения нам были известны, так что отделять зерна от плевел в тексте не составляло труда, а тут… кто ж их разберет?

Не удивительно, что в конце 80-х появились в Израиле историки нового поколения, решившие наконец разобраться, как было на самом деле. Как и следовало ожидать, выяснилось, что война — не институт благородных девиц.

Но из тривиальной истины, что не бывает войн без грязи, а основание государства не часто удается без войны, они хором сделали вывод, что… основание государства было в лучшем случае трагической ошибкой, а в худшем — прямым преступлением.

Начинали, вроде бы, с поиска истины, но принять ее не смогли по той же причине, что и их предшественники — идеология задавила. Разница только в том, что идеология первого поколения историков импортирована была из Европы конца 19-го — начала 20-го века, когда зарождался сионизм, а «новые историки» — дети Европы, какой она стала после 68-го года. В частности, взгляд на собственную, европейскую историю там сформировался весьма своеобразный. Поясню на примере:

В начале девяностых побывала я в одном (тогда еще западно-)германском ВУЗе на небольшом мероприятии, посвященном годовщине открытия Америки. Студенты рассказали вкратце о злодеяниях Кортеса, а потом, в очереди в столовую, один из них, стоявший за мной, ехидно поинтересовался, не склонна ли я теперь пересмотреть свое положительное отношение к западной цивилизации.

Я ответила, что нового ничего не услышала, но вот есть у меня вопрос насчет разрушенной империи инков: Сама-то она как возникла? Не иначе как соседние племена приглашены были деликатно на чашку чаю? Ну и такие мелочи как систематические человеческие жертвоприношения, на их мероприятии вовсе не упомянутые…

Студент глубоко задумался, вероятно, впервые в жизни осознав, что по усвоенным им двойным стандартам «западному империалисту» западло то, что дозволено «благородному дикарю». Они — угнетенные — что бы ни сделали — все если не правильно, то, как минимум, извинительно. А мы — угнетатели — ничего такого позволить себе не можем, за все каяться и оправдываться должны, совсем по Оруэллу: все, мол, скоты равны, но некоторые — еще равнее.

Израильские историки с их вечным комплексом бедного родственника от Европы отстать, конечно, не могли. Она перед «Третьим миром» кается, бия себя пяткой в грудь — ну и мы туда же. Разница, пожалуй, только в том, что европейцы, отказывая собственным народам за аморальность в праве на существование, делают это скорее теоретически, а у нас-то, как ни крути, практически выходит, что защищаться от нападений «благородных дикарей» безнравственно, и лучше бы всем нам сразу красиво умереть.

К тому же двухтысячелетнее рассеяние загнало нас в «выученную беспомощность», в подсознательную уверенность, что самозащита неосуществима, а значит и морально оправданной быть не может. Не случайно многие европейские интеллектуалы в Земле Израиля не прижились или, как минимум, грехопадением сочли создание государства и армии. (См. об этом Диалог, которого не было), такие взгляды в нашей академической среде и нынче не редкость.

Современные исторические трактаты производства израильских университетов искушенным совкам, что идеологию нюхом чуют, не подойдут ни на каком языке, включая русский, на котором специально для нас написана книга Михаила Штереншиса «Израиль. История государства».

Михаил Штереншис — передаточный механизм от современной университетской науки, т.е. «новых историков», к широкому читателю. Да, факты изложены точно, но тон… Тот самый тон, который, как правильно говорят французы, «делает музыку». Приведем только один пример:

Будем воевать, сказал Бен-Гурион, и этими словами подписал смертный приговор более 6000 еврейских солдат, более 2000 арабских солдат и неизвестному числу арабских партизан, которые погибнут во время израильской Войны за независимость.

…Какой же он, однако, безжалостный, этот самый Бен-Гурион! Нет бы ему проявить разумный пацифизм и встретить арабские армии в лучших традициях достопамятного кишиневского погрома…

Автор от Израиля не то чтобы открещивается, а… скажем, извиняется за него, как какой-нибудь московский или питерский интеллигент перед своей компанией мог бы извиняться за приезжего родственника из Бердичева, что и по-русски еле бормочет, и свинины не ест, и вообще сморкается в два пальца.

Пусть книга Штереншиса — работа добротная, вполне пригодная для использования в качестве исторического справочника, но вот для наших целей не годится она никак. Не годится эксплицитно не выраженное, но тихо по умолчанию протаскиваемое утверждение, что все эти 6000 евреев и 2000 арабов погибли зря, поскольку мы не постеснялись разбить противника, пользуясь (правда, весьма условной) поддержкой тогдашнего общественного мнения Запада, которое и само по себе было тогда глубоко безнравственно (сегодняшнее нас, естественно, уже не одобряет).

Документы мы сами изучать не пойдем, ибо с таким ивритом нас можно купить и продать, как говорили когда-то в Одессе. Но и перевод на русский работ серьезных историков, настоящих нонконформистов вроде Ури Мильштейна помогает мало. Книги его — реплика в дискуссии, начала которой мы не застали, они опровергают утверждения и критикуют концепции, нам незнакомые. Это автору не в упрек, не для нас он писал, а для тех, кто про это в школе учил и читал в газетах, кто по намеку или названию легко припомнит нечто, известное всем. Всем, но… не нам.

Нам перевод нужен не просто на русский язык, но и на русский опыт: книга, не мудрствуя лукаво определяющая, за что на самом деле шла война, что тогда на кону стояло, причем так, чтобы мы поняли: стояло-то оно ЛИЧНО ДЛЯ НАС, а не для ООНа или прогрессивного человечества. Не только, какова была реальная цена победы, но и какова была бы вероятная цена поражения (особенно актуально для матерей, что ночей не спят в ожидании вестей от детей, служащих в боевых частях…).

…Не то чтобы я целенаправленно искала нужную, правильную книгу, сознаюсь честно, набрела я на нее по наводке, совершенно случайно, а она оказалась — самое то…

Есть такая книга… ой, то есть, нет, к сожалению, пока это всего лишь цикл лекций, да и тот не законченный, и все же уже существует. «К истории войны за независимость Израиля«, читает Дов Конторер. Полагаю, русскоязычным читателям в Израиле представлять его надобности нет, а жители диаспоры, прослушав хотя бы первую лекцию, все поймут и оценят сами.

Михаил Штереншис

Известный публицист-аналитик, вполне профессионально ориентирующийся в истории, выступает на сей раз не в роли ученого, проверяющего факты и дискутирующего с коллегами, а в роли честного и грамотного популяризатора, хорошо знакомого и с документами, и со специальной литературой на разных языках, но кроме того знакомого еще и с нами.

С нашей картиной мира, ее системой, логикой и мифами. Читатель получает не просто перечисление событий, но выявление их взаимосвязи, внутренней логики и динамики развития израильского общества как самостоятельного субъекта, а не просто объекта воздействия внешних интересов и сил. Какие силы столкнулись с обеих сторон, сильные и слабые стороны тех и других, решения действующих лиц, расчеты и просчеты, обстановка внутри общества и международные отношения вокруг.

Коль скоро речь идет о войне, мы наблюдаем, как за сравнительно короткий срок бригады сторожей полей и огородов превращались в партизанские отряды, как трудно было сколачивать эту вольницу, отягощенную к тому же немалым грузом противоречивых идеологий, в регулярную армию. Как в подпольных цехах на коленке клепали оружие, от которого иной раз больше грохоту было, чем толку, что в конечном итоге стояло за решением Бен-Гуриона «будем воевать».

Особенно ценно разоблачение всяческой мифологии — от резни Дейр-Ясина до Моше Даяна в академии Фрунзе, — но не просто по схеме: «Неправда, не было так, а было…», — а с объяснением, как, когда, почему и кем пущена в оборот та или иная легенда.

Не было в Дейр-Ясине резни, но… было, было в некоторых кругах Хаганы желание «опустить» политических противников. Любой ценой, включая подбрасывание материалов пропаганде врага. Было… да прошло ли?..

Не учился Моше Даян в академии Фрунзе (тем более что военная доктрина России с ее бесконечными просторами для израильских масштабов по определению не годится), не посылал Сталин в Израиль ни офицеров, ни инструкторов (те немногие, что до него добрались, на свой страх и риск сбегали), но… было его разрешение на поставки оружия (хотя и не задаром!), а значит были у него планы использования еврейского государства в своих интересах, были сложные дипломатические и политические игры, в которых было у Сталина немало союзников и в самом йешуве. Было… да и не сказать, чтоб совсем прошло…

Была трагедия «Альталены», за которой стояли не «диктаторские замашки» Бен-Гуриона и не «фашизм» Менахема Бегина, но глубокие и острые противоречия в израильском обществе, что далеко не сгладились и по сей день. Не только между правыми и левыми, но и между вдохновением и прагматизмом, между партизанщиной и регулярной армией… И еще было отчаянное стремление не допустить раскола, не стрелять по своим… с обеих сторон. Оно-то, в конце концов, и победило.

Цикл лекций будет, я думаю, интересен и нам, все еще репатриантам, хотя уже и «второй свежести», и тем жителям диаспоры, кому не безразлична судьба Страны Израиля.


В поисках утраченного времени

Как, друзья, в глубину вы ни лезьте
Не отыщете вы в глубине
Ту страну, что пропала без вести,
Как отцы на последней войне.
Их давно уже нету на свете,
Но поверить нам в это больней…
Разве сказки нужны только детям?
Сказки взрослым гораздо нужней.
А. Городницкий

Говорят, ностальгия — тоска по Родине или по какой-нибудь другой точке на глобусе. Но это неверно. Не по месту это тоска, а по времени, а если уж совсем точно — по самому себе, каким ты был в то время в этом месте. Можно купить билет на самолет и за пару часов переместиться из Тель-Авива в Москву, но ни за какие деньги невозможно выскочить из промерзшего трамвая и вбежать на лекцию самого любимого доцента в ростокинском филиале Иняза, здании бывшего ИФЛИ, потому что нет уже того доцента, а главное — и меня той, прежней, давно уже больше нет. Но как-то вот любят люди этот самообман, все надеются отыскать между прежних пейзажей прежнего себя, хоть на минутку вернуть ушедшую молодость.

В особенности свойственно это, мне кажется, уроженцам «Идишленда» — большой Касриловки, что простиралась некогда от Смоленска до Страсбурга, от Риги до Одессы. Можно понять восторги 90-летней Маргит Бартфельд-Феллер, узнающей в сегодняшних Черновцах дома и улицы, где была она когда-то молодой и счастливой. Но почему этот восторг разделяют люди, что ей во внуки годятся? Пусть некоторые из них даже жили в Черновцах после войны — это был уже другой город с другим населением и другой атмосферой, про те, утраченные, традиции они только слыхали — сами не видали их никогда.

И тем не менее, они с энтузиазмом организовывали ей (и не ей одной) эти поездки, снова и снова издавали книги ее воспоминаний, бесспорно, милые и добротные, но, в конечно итоге — не более чем документальные свидетельства о жизни ушедшего мира, Атлантиды, безвозвратно потонувшей в океане времен. Такие расходы и усилия определенно выходят за рамки простого сочувствия, желания порадовать человека, много и незаслуженно пострадавшего на своем долгом веку.

Все эти люди (большей частью даже и не евреи), что издают и переводят Пауля Целана, кладут на музыку стихи Зельмы Меербаум-Айзингер, ставят спектакли и организуют поездки, ныряют в Атлантиду в надежде отыскать… жемчужины утраченных иллюзий. Да, конечно, затонувший мир обладал некой печальной красотой, сродни красоте русского серебряного века, от начала чувствовавшего свою обреченность. Еще привлекательнее его делает обволакивающая дымка воспоминаний, но… это лишь половина правды. Вторая же половина состоит в том, что люди европейской культуры ищут самих себя — не сегодняшних, а тогдашних, когда они жили в мире куда более надежном и уютном, и жизнь представлялась им куда более осмысленной.

В конце 19-го — начале 20-го века в культурной элите Идишленда интенсивно шел очень важный процесс. Не просто ассимиляция, но воплощение идей Лессинга и Канта, весомое, грубое и зримое подтверждение Единства Рода Человеческого. Не в том смысле, что все мы, независимо от расы, национальности и вероисповедания, относимся к одному биологическому виду, успешно скрещиваемся, давая здоровое потомство, что в самых разных культурах прослеживается очень много общего — это есть наблюдаемый факт. Но в том смысле, что из этого факта следует возможность и желательность всеобщего примирения, всемирного правительства и всеохватывающей единой культуры. Это, собственно, и есть тема «Натана мудрого«: Положительные герои, принадлежащие к враждующим сообществам и религиям, оказываются в результате родственниками, а единственный отрицательный (патриарх иерусалимский) отличается вот именно нетерпимостью и подозрительностью к чужим.

Эти идеи — надежда тогдашней Европы — и стали основой Хаскалы, мотором еврейской ассимиляции. Действительно, чего там цепляться за родные традиции, если пока еще нет, но скоро все народы, распри позабыв, в единую семью соединятся! Ассимиляция — не отдельных индивидов (такое всегда случалось), но целых общин — В Берлине и Вене, Одессе и Черновцах. Когда Дубнов готовил свою знаменитую «Всемирную историю еврейского народа», он провел среди потенциальных подписчиков опрос, на каком языке они предпочли бы читать такую книгу. Большинством голосов избран был русский. Когда нацисты начали ограничение прав евреев в Германии, они попробовали-было распорядиться, чтобы еврейские газеты выходили на идише, но в ответ услыхали: «Помилуйте, да кто же нас поймет?». Когда Теодор Герцль сочинял книгу «Еврейское государство», творил он его явно по образу и подобию родимой империи Габсбургов.

На всех и всяческих форумах не прекращается вялотекущая дискуссия, надо ли считать Гейне немецким, а Бабеля — русским писателем, или наоборот, а российские антисемиты с горечью говорят об «одесском периоде» русской литературы. Это был действительно симбиоз, подобный которому в современном мире можно найти разве что в Америке, да и там, похоже, пик уже пройден и начался закат. Прекрасный пример — цикл «Звездные часы человечества». Стефан Цвейг однозначно считает Европу, как минимум, прообразом «единого человечьего общежития», а себя — органической частью западной цивилизации. Его самоубийство в 1942 году в Бразилии, где определенно не смогли бы его достать нацисты, — естественная реакция на крушение мира, в котором только и мог он существовать.

Нет, не Холокост был причиной гибели культуры Идишленда, и даже не асфальтовый каток «реального социализма», что прокатился по нему с восточной стороны, вернее сказать — то и другое симптом, а не сама болезнь. Наследникам хаскалы и в самом деле удалось сплавить в себе воедино «еврея» и «европейца», да только европейская культура как таковая… жизнеспособность свою утратила. Цвейг сразу понял то, что до большинства европейцев доходило еще полвека.

Еще полвека строили европейское сообщество и дошли до такого совершенства, что безропотно принимают и кормят уйму чужаков, презирающих их культуру, зато не смеют заступиться за тех, кто эту культуру ценит и мечтает присоединиться к ней (Грузия или Украина). Начальство же более всего озабочено перекачкой денег от работающих к тунеядцам, как во внутреннем (бесконечные пособия за неизменное безделье), так и в международном (греческие долги) масштабе, а также нормированием допустимой кривизны огурцов.

Еще полвека игрались с «мировым правительством» ООН — а оно оказалось очень большой кормушкой для размножающихся прямым делением бюрократов, принципиально невоюющих солдат и малограмотных трубадуров «глобального потепления». Все международные конфликты, которые этот монстр пытался урегулировать, перешли в хроническое состояние с периодическими обострениями.

Но осознать это европейцам очень страшно. Также страшно, как было русским, когда они в один прекрасный день спать легли в какой-нибудь Туркмении гордыми носителями имперской культуры, а наутро проснулись бесправным нацменьшинством. От ужаса они попросту отказываются верить, что поезд ушел. Причем, справедливости ради, нельзя не упомянуть, что далеко не все евреи оказались такими умными как Цвейг… нет, нет, я не самоубийство рекомендую, но трезвый взгляд на ситуацию. Увы, немало оказалось среди нас таких, что Холокосту вопреки стойкую веру в «общечеловеческие ценности» унесли с собой в Америку или будущий Израиль. И кстати, среди этих факторезистентных непропорционально много оказалось именно выходцев из Германии. По свидетельству Тома Сегева:

…в период Британского мандата выделился ряд интеллектуалов, выдающихся в своих областях ученых — таких, как Мартин Бубер — которые пробовали развить различные альтернативы сионизму, такие, как интеграция евреев в арабской федерации или создание совместного еврейско-арабского государства.
В таком двунациональном государстве не предполагалось еврейского большинства, а это не согласовывалось с фундаментальными принципами сионизма. Но эту идею поддерживало движение Ха-Шомер Ха-Цаир, которое было частью фундамента левого крыла сионистского движения. Кроме того, в одной из центристских партий, «Алия Хадаша», которая состояла в основном из выходцев из Германии и представляла примерно десять процентов избирателей, была популярна концепция двунационального государства и другие идеи, не совпадающие с основным курсом сионистского движения.
Субботним днем в конце 1920х годов трое молодых людей сидели на скамье на улице Алленби в Тель-Авиве, куря и болтая. Проходящий мимо религиозный еврей упрекнул их за курение в субботу. «Но я — не еврей», — возразил один из юношей. Это был Уриель Гальперин, который позже, под псевдонимом Йонатан Ратуш, стал знаменит как поэт и провозвестник движения «Хананеев». «Хананеями» назвали Ратуша и его движение «Молодой Иври» его противники, но впоследствии и само движение решило принять это название. Они считали себя «иври», а не евреями, и их борьба была направлена не только против иудейской религии, но и против сионизма. Они отрицали существование еврейского народа и считали, что «ивритская нация» может включить в себя и мусульман, и христиан, и друзов. Их ивритский шовинизм был явно фашистским в своей основе. Но они так и не нашли себе лидера, не стали политической организацией и сумели привлечь к себе только немногих.
Но мировоззрение «Хананеев» было больше чем интеллектуальный курьез. Оно создало настроение, которое отозвалось в значительной мере в новом «ивритском» самосознании, культивируемом самим сионистским движением, и повлияло на целое поколение молодых людей, которые начали искать «ивритскую» альтернативу сионизму. Ряд писателей и деятелей искусства были представителями этой новой, «истинно израильской», сущности.

Пресмыкательство культурной элиты сегодняшнего Израиля перед арабами — следствие утраты идентичности, уверенности в своем праве на жизнь. Потеряв Европу, они потеряли себя.

Как правильно отметил Хенрик Бродер, в Германии нынче евреев любят, но только мертвых. Отчасти это объясняется традиционным антисемитизмом, отчасти — исламским нашествием, но не в меньшей мере и тем, что эти, большей частью мертвые ныне евреи, верили в ту Европу, которая сегодня, по сути, тоже мертва. Европу, переживающую звездные часы всего человечества, ведущую его за собой… Те евреи, из прошлого, в нее верили, ее строили, за честь почитали в нее войти. А нынешние… те, что в Израиле, либо сами в истерике, либо на все эти парижи да римы смотрят как на объект туристического освоения… в крайнем случае, место для заработка вахтовым методом. Живут — своей жизнью, еврейской, израильской, решают, как умеют, свои проблемы, не очень-то заморачиваясь единством прогрессивного человечества.

Те, что постоянно в Европе живут, либо работают «казенными евреями» — чиновниками, занятыми освоением казенных средств на «дружбу народов», либо изо всех сил стараются раствориться в толпе или, наоборот, как тот же Бродер, открыто выражают свою настороженность. Поведение их определяется исключительно прагматизмом, никакой симбиоз и близко не лежал.

За это европейцы на них в обиде, они упрямо не хотят понимать: Холокост и «Дело врачей» — не случайности, пусть даже трагические, но часть большого и необратимого процесса, в котором евреи и их вопрос, строго говоря, вовсе сбоку-припеку, но и они, в частности, признаки того, что мир изменился и прежним не будет никогда. Не позабудут народы распри, никакого всемирного правительства не создадут, и если даже исчезнут народы европейские, то на смену им придут другие, только и всего.

Чтобы вытеснить, от самих себя скрыть эту реальность, пускаются они во всяческие ухищрения, и, в частности, премиями и орденами осыпают либо еврейских зомби типа Фелиции Лангер или Шломо Занда, что демонстративно не только в сегодняшнем Израиле жить, но и вовсе евреями быть отказываются, либо последних из могикан погибшего «Идишленда», что уже просто по возрасту склонны жить прошлым. Тем прошлым, в котором были иллюзии равноправия, фарфоровые куколки, платья с кринолинами и прогрессивный император Франц-Иосиф, про которого маленькой Маргит с восторгом рассказывала добрая мама Цилли.

Про свой устав и чужой монастырь


«Вот осенью явился в первый раз
К дверям второго класса наш Василий.
А двое новичков его спросили: —
Не можешь ли сказать, где первый класс?
— Не помню! — отвечал с презреньем Вася.
Давно я не бываю в первом классе!
Читатель, если новый чин у вас,
Не надо забывать свой прежний класс!»
С. Маршак

В известной (в основном экранизацией) книжке Хуго Хартунга “Мы вундеркинды” один из малолетних героев, помнится, удивлялся, зачем народы на разных языках говорят. Ведь по-немецки проще бы было, как разговаривают, например, индейцы в романах Карла Мая. Этому вундеркинду и в голову не пришло, что если весь мир на один язык перейдет, язык этот не обязательно немецким окажется — может, как раз, ему-то и придется учить какой-нибудь суахили…

История эта вспомнилась мне в связи с бурей, поднявшейся в русско-израильском стакане воды вокруг как бы дуэли Иртенева с Тарном, точнее — вокруг стихотворения мадам Иртеневой (она же Алла Боссарт), на которое Тарн накатал злобную пародию. Событие, вроде бы, не мирового масштаба, особенно если вспомнить Блока насчет “надменной улыбки”, которой поэты друг друга встречали издавна, но тут-то не о поэзии речь — за державу обидно.

За Израиль наш родимый, который тоже держава, хоть и карманная. Услугами его (медицинскими) супруги Иртеневы пользуются, да его же тут же и лягают. В самом деле — некрасиво как-то выходит: не нравится — не приезжай, а коли уж приезжаешь, тем более открыто заявляя, что для тебя Израиль не более чем дача — ну, хоть помалкивай. Но указанные супруги обижаются, как бы не понимая таких простых вещей, а поскольку люди они определенно неглупые, подозреваю, что возникает тут некоторое недоразумение.

Дело в том, что всякому человеку свойственно «естественной» и «общечеловеческой» по умолчанию считать культуру и систему ценностей, в которой он воспитан. Особенно характерны такие заблуждения для культур «имперских» — к примеру, Джордж Буш Младший уверен был, что стоит нехорошего Хуссейна убрать, как естественным образом в тех краях тут же возникнет западная демократия. Так вот, Россия — она ведь тоже империя, и потому все ее граждане — от чекистов до диссидентов включительно — тоже думают, что повсюду в мире действуют (хотя бы в потенции) их правила игры.

Не слишком ли быстро позабыли мы, представители алии девяностых, что на той, на «доисторической» открытое проявление неуважения к государственным инстанциям и «силовым структурам» никоим образом не противоречило любви к Родине, иной раз даже совсем наоборот? И те, кто сегодня в России уже опять его запрещает, вполне подходят под знаменитое щедринское определение: «На патриотизм стали напирать. Видимо, проворовались». Так что с точки зрения диссидентов тот, кто встает на защиту «солдатни» от нападок свободомыслящих интеллектуалов, естественно выглядит как предатель светлых идеалов свободы и демократии.

С российской точки зрения все логично. Есть, правда, одно важное обстоятельство, которое достопочтенные господа Иртеневы из виду упускают, а именно: Израиль — не Россия. Не в смысле, что он лучше (это — дело вкуса), не в смысле проявления «неблагодарности» (это зависит от точки зрения), а просто он — другой. Живет в другой ситуации, сталкивается с другими проблемами, иначе строит отношения между людьми. А значит, те же самые слова того же языка в нем и значение приобретают совсем другое.

Одно и то же прилагательное в сочетаниях «полевые работы» и «полевая почта» означает нечто совершенно различное. Одно и то же существительное в сочетаниях: «прогрохотал твой грозный автомат» и «газированной водою торговал автомат» тоже относится не к тому же предмету, и не всякий русскоязычный правильно поймет глагол «опустить» в значении, в каком употребляют его в тюрьме или лагере.

Помню, вскорости после объединения Германии болтала я по-немецки во Франкфурте на Майне со студентом из Эрфурта, и мы прекрасно понимали друг друга, а “западники” слушали и в толк взять не могли, про что это мы толкуем.

И вот мы, прожившие в Израиле 20 лет, возможно, сами не замечаем, как в новой ситуации, даже продолжая говорить по-русски, в прежние слова вкладываем новый смысл, которого на “доисторической” попросту не существовало. Не замечаем, пока… не сталкиваемся с новоприбывшими.

Вот, пишет, к примеру, госпожа Алла Борисова в своем отклике на указанный скандал:

… о национал-патриотизме хотелось бы сказать особо. Когда снизу из народных масс поднимается запрос, а сверху начинают вовсю играть на чувстве национальной гордости и исключительности, это тот самый поезд, который ведет только в одну сторону. И мне, и многим моих друзьям, немножко учившим историю и приехавшим из встающей с колен России, которая и ввела в обиход понятие “национал-патриотизм” — это ясно.

Ей ясно, а у меня вопрос: относит ли она к такому нехорошему “национал-патриотизму” и не туда заехавшему поезду такие, к примеру, не слишком поэтические строки:

“Бойцам пожелаем как следует биться,
Чтоб каждый убил хоть по дюжине фрицев.
А если кто больше фашистов загубит —
Никто с вас не спросит, никто не осудит”.

Только не надо, не надо мне объяснять, что было время совсем другое, что была война… Не надо, потому что в Израиле сейчас война и, строго говоря, никогда не бывало мира.

Знаете ли вы, как отличается значение слова и жеста в условиях мира и в условиях войны? Давайте послушаем на эту тему русского дворянина, потомственного офицера и хорошего поэта Константина Симонова:

И если кто-нибудь из нас
Рубашку другу не отдаст,

Хлеб не поделит пополам,
Солжёт, или изменит нам,

Иль, находясь в чинах больших,
Друзей забудет фронтовых,

Мы суд солдатский соберём
И в этот дом его сошлём.

Пусть посидит один в дому,
Как будто завтра в бой ему,

Как будто, если лжёт сейчас,
Он, может, лжёт в последний раз,

Как будто хлеба не даёт
Тому, кто к вечеру умрёт,

И палец подаёт тому,
Кто завтра жизнь спасёт ему.

Но Симонов, вкупе со всей Россией, в этом доме полвека уже не сидит, а мы, в Израиле, из него почитай что век не вылазим. Российская армия сегодня для вас — аналог концлагеря (что вполне оправдано), но для нас израильская — надежда, защита и наши дети, наши издерганные нервы, бессонные ночи, молитвы и слезы. Диалог глухих…

Под “правами человека” понимают в России право безнаказанно говорить и писать, что вздумается (и это хорошо), а в Израиле — право безнаказанно убивать (а это уже не очень). Обыск в Москве — это предупреждение о начальственном недовольстве, что того гляди перейдет в гнев, а в Бен-Гурионе — рутинная процедура, пусть неприятная, но лично к тебе отношения практически не имеющая. «Демократическая общественность» в России — надежда (правда, скорее иллюзорная) на защиту от государственного произвола, а в Израиле — источник антисемитской клеветы, автоматически вызывающий в памяти начало тридцатых годов.

Чтобы усвоить все это, конечно, нужно время, но тому, кто в Израиле жить не собирается, оно как бы и ни к чему. Единственное, что от него требуется — понять, что Россия — это еще не весь мир, что не глянувши в святцы, не стоит бухать в колокола, и наконец, что другие значения слова приобретают, вообще-то, не только в Израиле.

Но и нам, что “давно не бывали в первом классе”, не худо бы вспомнить, что именно у Израиля такие проблемы возникают регулярно, с каждой новой волной алии, хоть из Эфиопии, хоть из Аргентины. Не потому что эти страны лучше или хуже Израиля, а потому что они тоже другие

Бегство из будущего


Я не твой еврей, — возразил Изя,

наваливая себе на тарелку салат.

Я тебе сто раз уже говорил, что я

— свой собственный еврей.

      А. и Б. Стругацкие

Знаю, что не все со мной согласятся, но все-таки скажу: Стругацкие – еврейские писатели. И не потому даже, что во всех книжках постоянно проскакивают вполне узнаваемые персонажи, а потому, что все творчество их – на родном языке российской диаспоры – отражает проблемы, надежды, эволюцию мировоззрения достаточно многочисленного и влиятельного ее слоя: научно-технической интеллигенции. Понятное дело, было в России и окрестностях немало евреев с совсем другим мировоззрением и другими проблемами, но я – как тот чукча: что вижу – о том пою.

Начиналось все с "шестидесятничества" – со светлой веры в настоящий, не испорченный Сталиным коммунизм ("Страна Багровых туч", "Полдень, 21-й век"…), но при этом как-то подсознательно назревало ощущение глухой безнадежности… Кстати, замечали ли вы, что обе культовые песни тех времен - "Гренада" и "Бригантина" – на самом деле совершенно не оптимистичны, а полны самого, что ни на есть, безысходного отчаяния? "Оттепель" не силой была подавлена, она изначально была тупиком, и Стругацкие это почувствовали раньше "оргвыводов".

"Понедельник начинается в субботу" вышел в 65-м, но писался-то он в 62 – 63-м, и коммунизм в нем представлен исключительно выбегалловой демагогией, авторская же позиция однозначна: спасение – в технократии. Не случайно в финале "Сказки о тройке" в роли защитников от номенклатурного произвола рука об руку выступают Федор Симеонович и Кристобаль Хозеевич.

Но технократия эта – особого рода: Они работали в институте, который занимался прежде всего проблемами человеческого счастья и смысла человеческой жизни, но даже среди них никто точно не знал, что такое счастье и в чём именно смысл жизни. И они приняли рабочую гипотезу, что счастье в непрерывном познании неизвестного и смысл жизни в том же". Занятие наукой приобретает мировоззренческий, этический смысл. Вокруг поиска истины и радости творчества выстраивается система ценностей, четко определяются границы свой/чужой.

Без системы ценностей, без представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, не по-людски устраиваются отношения между людьми, и адом оборачивается курортный рай "Хищных вещей века", и Ваня Жилин резюмирует коротко: "…ты, поколебавшись всего минуту, послал меня на смерть, чтобы я тебе не мешал. Твой идеал – дерьмо, Римайер. Если во имя идеала человеку приходится делать подлости, то цена этому идеалу – дерьмо". Но плохой идеал невозможно ликвидировать просто так, его надо заменить идеалом хорошим, и потому бывший звездолетчик, бывший воин, бывший секретный агент Иван Жилин останется в этой несчастной стране и пойдет в педагоги, чтоб людям с детства правильные идеалы привить. На языке научной фантастики такая деятельность называется "прогрессор".

Классический прогрессор прибывает, конечно, не в другую страну, а на другую планету. Когда случайно, когда намеренно, но всегда с перспективой осчастливить аборигенов. (В советском варианте - сделать им революцию: см., например, знаменитую "Аэлиту"). Вопрос, является ли его деятельность на самом деле полезной, – спорный. Много лет назад читала я в сборнике переводов зарубежной фантастики рассказ (к стыду своему, не помню, чей и как называется) про гуманных землян, возмущенных инопланетным варварским обычаем и спасающим от него некоторого юного аборигена, который в результате… превращается в растение. Похоже, что навеян он горьким опытом белых колонизаторов. У Стругацких же неудачи прогрессоров определенно навеяны опытом еврейским.

Одна из песен в исполнении моей любимой Хавы Альберштайн начинается словами: "Эту историю рассказал мне папа, когда я была маленькой". Лично мне эту историю рассказывала бабушка, тоже в детстве. Приезжает в местечко бродячий цирк, и, кроме обычной цирковой программы, ставит на площади палаточку, в которой всякого ожидает невероятный сюрприз. Пускают по одному. А в палаточке-то сидит здоровенный мордоворот, который каждому входящему отвешивает оплеуху и выталкивает взашей. Но ни один из пострадавших не пытается предупредить ожидающих в очереди. С досады на свою наивность, от обиды, что и его не предупредили, но, главным образом, потому, что бессмысленно – не поверит никто. Учатся люди только на собственном опыте. И потому путь прогрессорства – заведомо тупиковый путь.

Путешествия из будущего в прошлое вовсе не опасны (а вдруг клопа раздавишь – и оттого история в другую сторону завернет!), напротив, они бессмысленны. История идет своим чередом, не оглядываясь ни на клопа, ни на человека – не найдут гипотетические потомки с реальными предками общего языка. Самая короткая, душераздирающе-пронзительная иллюстрация - "Попытка к бегству": еврей из концлагеря прорывается в "будущее", чтобы позвать его на помощь, и… возвращается ни с чем. Люди "будущего" просто не понимают, что происходит у них перед глазами, не способны проследить логику поведения палачей и жертв.

Ну, а если им специальную подготовку дать, если объяснить эту логику? Все равно не поможет. Благородный дон Румата Эсторский прекрасно понимает происходящее, одной левой может насинтезировать столько золота, чтобы весь Арканар купить и продать, а одним движением правой – и вовсе стереть его с лица соответствующей планеты. Может насмерть застращать орла нашего дона Рэбу, и тот исполнит его волю, хотя и не уразумеет, какого черта этому Румате Будах понадобился, если он не собирается травить королей. Но в умах-то их, в мировоззрении Румата не властен. В конце концов, они побеждают его, навязывая привычную, понятную им реакцию: в ответ на убийство возлюбленной и друга он сам идет убивать – непосильно трудно оказалось быть богом…

С наилучшими намерениями Максим Каммерер умудряется наделать на "Обитаемом острове" кучу плохо поправимых глупостей, а когда ему это объясняют и он честно решает исправить ошибки… роман заканчивается, так и не рассказав, как он будет это делать и что из этого получится. И наконец, песочные часики опрокидываются: земляне оказываются уже не прогрессорами, а объектом их деятельности – см. "Гадкие лебеди" – все равно плохо.

Но последнюю точку в споре ставит "Улитка на склоне": "Мне это страшно, мне это отвратительно, и все это просто потому, что мне это чуждо, и, может быть, надо говорить не «жестокое и бессмысленное натравливание леса на людей», а «планомерное, прекрасно организованное, четко продуманное наступление нового на старое», «своевременно созревшего, налившегося силой нового на загнившее бесперспективное старое»… Не извращение, а революция. Закономерность. <…>самое страшное – что историческая правда здесь, в лесу, не на их стороне, они – реликты, осужденные на гибель объективными законами, и помогать им – значит идти против прогресса, задерживать прогресс на каком-то крошечном участке его фронта. Но только меня это не интересует, подумал Кандид. Какое мне дело до их прогресса, это не мой прогресс".

Вот оно – окончательное расставание не только с коммунистическим идеалом "светлого будущего", но и с идеалом "Понедельника". Конечно, наука – это полезно, это хорошо, у нее масса положительных качеств, в т.ч. и высокое положение в официальной и неофициальной советской иерархии, вот только не годится она в качестве источника морали, инструмента построения иерархии ценностей.

И ценности эти, пресловутое "что такое хорошо и что такое плохо", оказывается, не могут быть (как принимали мы с детства по умолчанию) одинаковыми для всех: "Здесь не голова выбирает. Здесь выбирает сердце. Закономерности не бывают плохими или хорошими, они вне морали. Но я-то не вне морали! Если бы меня подобрали эти подруги, вылечили и обласкали бы, приняли бы меня как своего, пожалели бы – что ж, тогда бы я, наверное, легко и естественно стал бы на сторону этого прогресса…".  

Оказывается, выбор позиции "за все хорошее против всего плохого", который для Стругацких 60-х был само собой разумеющимся, в значительной степени иллюзорен, ибо определяется не "общечеловеческими ценностями", а сообществом, в которое без всякого выбора забросила тебя судьба. …И встанет Кандид, и пойдет с ножом на роботов, не спрашивая, возможна ли победа, симпатичны ли те, кого он пытается защищать (не случайно они представлены полной противоположностью свободомыслящих интеллектуалов), и как смотрится его выбор с точки зрения мировой революции.

На этом-то фундаменте и выстроится "Град обреченный". В этом романе много странного, но меня в данном случае интересует вот это: "Когда они уселись за стол, Гейгер сказал Изе:

— Угощайся, мой еврей. Угощайся, мой славный.

— Я не твой еврей, — возразил Изя, наваливая себе на тарелку салат. — Я тебе сто раз уже говорил, что я — свой собственный еврей. Вот твой еврей, — он ткнул вилкой в сторону Андрея".

Но ведь Андрей Воронин никакой не еврей. Он несомненно русский и даже, в какой-то момент, вспоминает антисемитские предрассудки своей среды, но… он не просто русский. Просто русский в романе тоже есть – крестьянин дядя Юра – вполне симпатичный, но, подобно прочим разнонациональным персонажам, не герой, а скорее декорация, на фоне которой разворачивается противостояние двух главных героев – Андрея Воронина и Изи Кацмана.

Андрей Воронин – это тот самый русский, в которого советские евреи из среды Стругацких мечтали перевоплотиться в процессе ассимиляции. Он астроном, т.е. работал, вероятно, в той самой обсерватории, с которой Стругацкие рисовали когда-то свой НИИЧАВО, несомненный интеллигент, человек творчества, добросовестный труженик, честный и смелый, но в то же время и не зашоренный фанатик. Тот самый положительный Саша Привалов или Ваня Жилин из ранних произведений, который вполне естественно становился лирическим героем, алтер эго Аркадия и Бориса Натановичей.

"Вот твой еврей", - да, это – прототип того ассимилирующегося и ассимилированного еврея, который подойдет господину Гейгеру. Но Изя Кацман таким уже не будет. Он вступает в игру в 1968-м, аккурат в тот момент, когда расставались мы с последними иллюзиями "социализма с человеческим лицом", и Воронин – любимый герой ранних Стругацких – для него не объект самоидентификации, а не более чем партнер, с которым он завязывает отношения – дружественные или враждебные, смотря по обстановке.

В рамках эксперимента пройдет Андрей Воронин подъем по карьерной лестнице, повторяя судьбу многих "шестидесятников" разных национальностей, и будет приспосабливаться, наслаждаясь привилегиями и уговаривая себя, что все прекрасно, но в конце концов окажется у разбитого корыта (обратите внимание – это написано за 20 лет до того, как рухнул гордый мир "советской науки"!) и поплетется покорно за Изей, который ему указывает хоть какое-то направление. Не важно даже, насколько оно нам в данном случае нравится, а важно, что Изя его со своей, еврейской, позиции выбирает сам.

Победа Изи Кацмана – вовсе не победа еврея над русским (реальный русский, как сказано, всего лишь один из тех, кто составляет фон) – это победа еврейского самосознания над ассимиляцией. Исходной точкой дальнейшей дискуссии будет уже не: "Я в составе прогрессивного человечества", - но: "Я как еврей". Ибо только в таком качестве я в составе человечества могу найти свое место.

Первый круг эксперимента завершен. Андрей Воронин может возвращаться в 51-й год. Неизвестно, как будет он выстраивать свою жизнь и работу прогрессора, т.е. "человека из будущего", но в любом случае он уже слышит за окном голос, призывающий Изю Кацмана.  

Необрезанное "Путешествие в Страну Зе-ка" Юлия Марголина . Подписка.

Оригинал взят у i_navi в Необрезанное "Путешествие в Страну Зе-ка" Юлия Марголина . Подписка.
Вот здесь - всё о ней http://i-navi.livejournal.com/595267.html
Добавлю. Когда в 1952-м году в издательстве в Н-Й опубликовали обрезанную на 60% (60! Карл) книгу один дебил поздравил Марголина, и спросил, как он себя чувствует всвязи с этим,философ  ответил ему(сам читал в Сионистском архиве) (Ц.П.П)\
"Как может чувствовать себя художник у которого выставили картину, замазав краской  её 60%?!"
Это не продажа, не реклама, а простой акт справедливости.  Ни Миша Шаули,. ни Давид Рабкин, ни я, не имеем с этого каких-то материальных ништяков. Вы записываетесь, когда книгу издадим, платите 69 шахов Институту Жаботинского(они с Марголиным дружили) и получаете книгу в трех центрах, (явки и пароли опубликуем) Беер-Шеве, Тель-Авиве и Хайфе. Первые, кто поддержал проект. (цифра - количество двухтомников Ю.Марголина) за что им низкий поклон. (от себя ИН) Мы бы смогли осилить эту сумму втроём , но Миша Шаули настоял на подписке. Почему не поделиться с хорошими людьми их участием в востановлении справедливости - издании книги, 69 лет неизданной?! Вы можете войти в первый стольник. Первая четверть уже набралась.    .
Ольга Шомрон  Реховот         1
Евгений Пекер (svil) Маалот 1
Ефим Кельман Иерусалим    2
Иван Нави Кирьят-Арба          2
Асаф Франк Кирьят-Арба       1
Аврум Шмулевич  Кирьят-Арба  1
р. Эли Тальберг Кармиэль 1
Моше Гончарок Иерусалим 1
Евгений Гангаев Хайфа 1
Вадим Ротенберг Кфар-Саба 1
Ефим Богомольный Хайфа 3
Марина Кронгауз Хайфа 2
Михаил Фельдман Беер-Шева 2
Шмуэль Мушник Хеврон 1
Елена Шифрин Димона 1
Максим  Цверин Беер-шева 1
Александр Накаряков Тель-Авив 1
Александр Непомнящий  Герцлия 1
Реувен Левин Эфрат 1
(перепост вызовет мою искреннюю благодарность )