Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Прочитала пост https://dandorfman.livejournal.com/2480062.html

И задумалась, что оно мне напоминает. Вспомнила - из Брехта "Страх и отчаяние в Третьей Империи". Вот эту сценку:


ПРАВОСУДИЕ
   Вот судьи, вот прокуроры.
   Ими командуют воры:
   Законно лишь то, что Германии впрок.
   И судьи толкуют и ладят,
   Пока весь народ не засадят
   За проволоку, под замок.
    Аугсбург, 1934 год. Совещательная комната в суде. За окном мутное январское утро. Круглый газовый рожок еще горит. Судья надевает свою мантию. В дверь
   стучат.
   Судья. Войдите.
   Входит следователь уголовного розыска.
   Следователь. Доброе утро.
   Судья. Доброе утро, господин Таллингер. Я вызвал вас по делу Геберле, Шюнта, Гауницера. Откровенно говоря, мне в этом деле не все ясно.
   Следователь. ?
   Судья. Из материалов следствия видно, что означенный случай произошел в ювелирном магазине Арндта, то есть в магазине, принадлежащем еврею?
   Следователь. ?
   Судья. А Геберле, Шюнт, Гауницер и по сей день состоят в отряде штурмовиков номер семь?
   Следователь утвердительно кивает головой.
    Значит, отряд не счел нужным наложить на них взыскание?
   Следователь отрицательно качает головой.
    Надо полагать, что после этого происшествия, взволновавшего весь квартал, отряд, со своей стороны, расследовал дело?
   Следователь пожимает плечами.
    Я был бы вам очень благодарен, Таллингер, если бы вы мне до судебного разбирательства несколько... осветили дело.
   Следователь (без всякого выражения). Второго декабря прошлого года в восемь часов пятнадцать минут утра в ювелирный магазин Арндта по Шлеттовштрассе ворвались штурмовики Геберле, Шюнт и Гауницер и после короткой перебранки нанесли пятидесятичетырехлетнему Арндту рану в затылок. При этом магазину был причинен материальный ущерб, выразившийся в сумме одиннадцать тысяч двести тридцать четыре марки. Расследование, произведенное уголовным розыском седьмого декабря прошлого года, показало...
   Судья. Дорогой Таллингер, все это есть в деле. (С досадой показывает на обвинительный акт, занимающий одну страницу.) Такого тощего и невнятного заключения мне еще ни разу не приходилось видеть, а уж за последние месяцы я достаточно нагляделся! Но то, что вы говорите, здесь все же написано. Я надеялся, что вы расскажете мне кое-что о подоплеке этого дела.
   Следователь. Пожалуйста, господин судья.
   Судья. Ну?
   Следователь. Никакой подоплеки нет, господин судья.
   Судья. Неужели, Таллингер, вы считаете, что дело ясное?
   Следователь (ухмыляясь). Нет, этого я не считаю.
   Судья. По-видимому, во время драки исчезли ювелирные изделия. Их отобрали?
   Следователь. Как будто нет.
   Судья. ?
   Следователь. Господин судья, у меня жена, дети.
   Судья. И у меня, Таллингер.
   Следователь. Вот то-то. (Пауза.) Видите ли, Арндт ведь еврей.
   Судья. Это я понял уже по фамилии.
   Следователь. Вот то-то. Одно время соседи поговаривали, что в его семье имел место случай осквернения расы.
   Судья (начиная прозревать). Ага! А кто был в этом замешан?
   Следователь. Дочь Арндта. Ей девятнадцать лет и, говорят, хорошенькая.
   Судья. Официальное расследование было?
   Следователь (уклончиво). Нет. Слухи вскоре прекратились.
   Судья. Кто же их распространял?
   Следователь. Домовладелец. Некий фон Миль.
   Судья. Он, вероятно, не хотел иметь в своем доме еврейский магазин?
   Следователь. Мы тоже так думали. Но он, видимо, взял назад жалобу.
   Судья. Тем не менее этим до некоторой степени объясняется озлобление против Арндта в данном квартале. И молодые люди действовали, так сказать, в состоянии национального аффекта...
   Следователь (решительно). Не думаю, господин судья.
   Судья. Чего вы не думаете?
   Следователь. Что Геберле, Шюнт и Гауницер будут особенно натирать на осквернение расы.
   Судья. Почему?
   Следователь. Имя замешанного в этом деле арийца нигде официально не значится. Мало ли кто это может быть. Он может оказаться всюду, где арийцы в большом числе. А где арийцы в особенно большом числе? Словом, отряд номер семь не желает, чтобы на суде касались этого пункта.
   Судья (сердито). Зачем же вы мне об этом сообщаете?
   Следователь. Вы сказали, что у вас жена и дети. Для того и сообщил, чтобы вы не касались этого пункта. Вдруг кто-нибудь из соседей-свидетелей заговорит об этом.
   Судья. Понимаю. А вообще-то я мало что понимаю в этом деле.
   Следователь. Между нами; чем меньше вы будете понимать, тем лучше.
   Судья. Вам легко говорить. А я должен вынести приговор.
   Следователь (неопределенно). Да-а.
   Судья. Остается одно: провокация со стороны Арндта. Иначе этого случая не объяснишь.
   Следователь. Совершенно с вами согласен, господин судья.
   Судья. В чем выразилась провокация?
   Следователь. По их показаниям, они были спровоцированы самим Арндтом и неким безработным, которого Арндт нанял сгребать снег. Они будто бы отправились вылить по кружке пива, и, когда они проходили мимо магазина, безработный Вагнер и сам Арндт, стоявший в дверях, стали осыпать их непристойной бранью.
   Судья. Свидетелей, вероятно, у них нет?
   Следователь. Есть. Домовладелец, тот самый фон Миль, показал, что он видел в окно, как Вагнер спровоцировал штурмовиков. А компаньон Арндта, некий Штау, в тот же день пришел в помещение отряда и сказал Геберле, Шюнту и Гауницеру, что Арндт всегда, и в частности, в разговоре с ним, презрительно отзывался о штурмовиках.
   Судья. Ах вот как? У Арндта есть компаньон? Ариец?
   Следователь. Ну конечно. Кто же берет еврея для вывески?
   Судья. Так не станет же его компаньон показывать против него?
   Следователь (с хитрой улыбкой). А может быть, и станет.
   Судья (раздраженно). Как же так? Ведь если на суде будет доказано, что Арндт спровоцировал Геберле, Шюнта и Гауницера, фирма не сможет требовать возмещения убытков.
   Следователь. А почему вы думаете, что этот Штау заинтересован в возмещении убытков?
   Судья. Не понимаю. Он же компаньон Арндта.
   Следователь. Вот то-то.
   Судья. ?
   Следователь. Мы установили, то есть узнали стороной – это неофициальные сведения, – что этот Штау свой человек в отряде номер семь. Он сам бывший штурмовик, а возможно, и сейчас состоит в каком-нибудь отряде. Поэтому Арндт, вероятно, и взял его в компаньоны. Штау уже был раз замешан в одном налете штурмовиков. Но тогда они не на таковского напали, и дело с большим трудом удалось замять. Я, конечно, не утверждаю, что и тут не обошлось без него... Но, во всяком случае, это довольно опасный субъект. Только, пожалуйста, все это строго между нами, я рассказал это только потому, что вы сказали о жене и детях.
   Судья (качая головой). Все-таки я не понимаю, какая польза господину Штау от того, что фирма понесет убыток в одиннадцать тысяч с лишним марок?
   Следователь. Ведь драгоценности так и не обнаружены. То есть у Геберле, Шюнта и Гауницера их нет. И продавать их они тоже не продавали.
   Судья. Так.
   Следователь. Никто не может требовать от Штау, чтобы он продолжал вести дело с компаньоном, который признан виновным в провокационных действиях против штурмовиков. А раз ответственность за понесенные убытки падает на Арндта, то он и должен возместить их Штау. Ясно?
   Судья. Да, это действительно, очень ясно. (С минуту задумчиво смотрит на следователя, лицо которого снова приняло казенно бесстрастное выражение.) По-видимому, нужно остановиться на том, что Арндт спровоцировал штурмовиков. Совершенно очевидно, что общественное мнение против него. Вы сами сказали, что его домохозяин уже подавал жалобу по поводу возмутительных нравов в семье Арндта. Да-да, я помню, этого пункта не надо касаться. Но, во всяком случае, можно предполагать, что и с этой стороны выселение Арндта будет встречено благожелательно. Благодарю вас, Таллингер, вы оказали мне большую услугу. (Протягивает следователю сигару.)
Следователь уходит. В дверях он сталкивается с прокурором.
   Прокурор (судье). Можно к вам на минутку?
   Судья (чистит яблоко). Пожалуйста.
   Прокурор. Я по поводу дела Геберле, Шюнта, Гауницера.
   Судья (рассеянно). Да?
   Прокурор. Дело, правда, в достаточной степени ясное...
   Судья. Да. Откровенно говоря, я даже не понимаю, зачем прокуратура возбудила это дело.
   Прокурор. А как же? Случай получил огласку, вызвал недовольство. Даже в национал-социалистских кругах настаивали на следствии.
   Судья. Я вижу тут типичный случай еврейской провокации, и больше ничего.
   Прокурор. Вздор, милейший Голь! Напрасно вы думаете, что наши обвинительные акты, хотя они и немногословны, не заслуживают пристального внимания. Я так и думал, что вы в простоте души пойдете по линии наименьшего сопротивления. Только осторожней, не сядьте в лужу. И оглянуться не успеете, как очутитесь в какой-нибудь глухой дыре, в Померании. А там в наше время довольно-таки неуютно.
   Судья (в недоумении, перестав жевать яблоко). Ничего не понимаю. Неужели вы хотите сказать, что намерены оправдать еврея Арндта?
   Прокурор (с пафосом). Еще бы не намерен! Да он и не думал никого провоцировать. Вы что же полагаете? Если он еврей, так он не найдет справедливости перед судом Третьей империи? Очень странные у вас взгляды, любезный Голь!
   Судья (с досадой). Да я же никаких взглядов не высказываю. Просто у меня сложилось впечатление, что Геберле, Шюнт и Гауницер были спровоцированы.
   Прокурор. Но ведь спровоцировал их не Арндт, а безработный, ну этот, который снег сгребал... как его... Вагнер!
   Судья. Об этом, дорогой Шпитц, в вашем заключении нет ни слова.
   Прокурор. Совершенно верно. До сведения прокуратуры дошло только то, что три штурмовика напали на Арндта. И прокуратура, как и надлежит, вмешалась в это дело. Но если, предположим, свидетель фон Миль покажет на суде, что во время происшествия Арндта вообще не было на улице, а что, напротив, безработный... ну как его... Вагнер, произносил ругательства по адресу штурмовиков, то суду с этим придется считаться.
   Судья (с изумлением). Это покажет фон Миль?! Так ведь он же домовладелец, который хочет выселить Арндта из своего дома. Не станет же он показывать в его пользу.
   Прокурор. Теперь вы уже фон Миля подозреваете! Почему вы думаете, что он будет лгать под присягой? А известно ли вам, что фон Миль, помимо того, что он эсэсовец, имеет большие связи в министерстве юстиции? Я бы советовал вам, любезный Голь, считать его порядочным человеком.
   Судья. Да Я ничего не говорю. Кто же в наше время станет винить человека за то, что он не хочет, чтобы в его доме был еврейский магазин?
   Прокурор (великодушно). Если владелец магазина аккуратно платит за наем...
   Судья (дипломатично). Говорят, что фон Миль уже раз подавал на него жалобу...
   Прокурор. Ах, так и это вам известно? Но с чего вы взяли, что это было сделано с целью выселить его? Тем более что жалоба была взята обратно. По-моему, это скорей свидетельствует о хороших отношениях между ними. Не будьте же так наивны, дорогой Голь.
   Судья (начинает сердиться). Дорогой Шпитц, это все не так просто. Компаньон Арндта, который, как я полагал, должен бы покрывать его, собирается его топить, а домохозяин, который должен бы топить его, собирается его покрывать. Пойди пойми что-нибудь!
   Прокурор. А за что же мы жалованье получаем?
   Судья. Ужасно запутанное дело. Сигару хотите?
   Прокурор берет сигару, оба молча курят.
    (В мрачном раздумье.) Но если на суде будет установлено, что провокации со стороны Арндта не было, он может предъявить отряду иск о возмещении убытков.
   Прокурор. Во-первых, он не может предъявить иск отряду, в крайнем случае он может предъявить его персонально Геберле, Шюнту и Гауницеру, у которых нет ни гроша... А скорее всего, ему придется предъявить иск безработному, ну как его... Вагнеру. (С ударением.) Во-вторых, я думаю, он все-таки поостережется подавать жалобу на штурмовиков.
   Судья. Где он сейчас находится?
   Прокурор. В больнице.
   Судья. А Вагнер?
   Прокурор. В концентрационном лагере.
   Судья (со вздохом облегчения). Ну конечно, принимая во внимание все обстоятельства, Арндт, вероятно, не станет подавать жалобу. Да и Вагнер не станет особенно настаивать на своей невиновности. Но только штурмовикам едва ли понравится, что еврея оправдали.
   Прокурор. Так ведь на суде будет установлено, что они стали жертвами провокации. А исходила ли провокация от еврея или от марксиста - какая им разница.
   Судья (все еще сомневаясь). Нет, не скажите. Все-таки во время стычки между безработным Вагнером и штурмовиками ювелирному магазину был нанесен ущерб. Это бросает тень на отряд.
   Прокурор. Ну что же делать. На всех не угодишь. А кому угождать, это уж, любезный Голь, вам должно подсказать ваше национальное сознание. Могу вам только сообщить, что в национал-социалистских кругах и, в частности, в высшем эсэсовском руководстве определенно ожидают большей твердости от германских судей.
   Судья (с глубоким вздохом). Правосудие в наше время не такое простое дело, дорогой Шпитц. Согласитесь сами.
   Прокурор. Не спорю. Но есть прекрасное изречение нашего министра юстиции, которого вы можете держаться: законно лишь то, что Германии впрок.
   Судья (без энтузиазма). Да-да.
   Прокурор. Действуйте смелей. (Встает.) Теперь вы знаете подоплеку. Значит, дело ясней ясного. До скорого, милейший Голь. (Уходит.)
    Судья очень недоволен. Он стоит несколько минут у окна. Потом рассеянно перелистывает бумаги. Наконец звонит. Входит служитель.
   Судья. Вызовите еще раз следователя Таллингера из комнаты свидетелей. Только незаметно.
   Служитель уходит. Через несколько минут входит следователь.
    Слушайте, Таллингер, хорош бы я был, если бы последовал вашему совету и признал поведение Арндта провокационным. Господин фон Миль готов будто бы показать под присягой, что спровоцировал штурмовиков безработный Вагнер, а вовсе не Арндт.
   Следователь (с непроницаемым видом). Да, так говорят, господин судья.
   Судья. Что это значит - так говорят? Что говорят?
   Следователь. Что ругался Вагнер.
   Судья. А это неправда?
   Следователь (с сердцем). Господин судья, как мы можем утверждать, правда это или....
   Судья (твердо). Послушайте, Таллингер, что я вам скажу. Помните, вы находитесь в германском суде. Отвечайте: сознался Вагнер или не сознался?
   Следователь. Я могу только сказать, что лично я не был в концентрационном лагере. В протоколе дознания - сам Вагнер болен, у него что-то с почками, - сказано, что сознался. Но...
   Судья. Значит, сознался! Какое же еще "но"?
   Следователь. Он инвалид войны, был ранен в шею. Так вот Штау - знаете, компаньон Арндта, - показал, что он вообще громко говорить не может. Как мог фон Миль из окна второго этажа слышать ругань...
   Судья. На это возразят, что не обязательно иметь громкий голос, чтобы оскорбить кого-нибудь. Достаточно красноречивого жеста. У меня создалось впечатление что именно такого рода лазейку прокуратура хочет оставить штурмовикам. Точнее говоря, именно эту лазейку и только эту.
   Следователь. Вот то-то, господин судья.
   Судья. А что показал Арндт?
   Следователь. Что его вообще при этом не было, а голову он разбил при падении с лестницы. И больше от него ничего нельзя добиться.
   Судья. Должно быть, он ни в чем не виноват, просто его впутали в это дело.
   Следователь. Вот то-то, господин судья.
   Судья. А штурмовой отряд должен бы удовлетвориться тем, что Геберле, Шюнта и Гауницера оправдают.
   Следователь. Вот то-то, господин судья.
   Судья. Что вы заладили, как попугай: вот то-то, вот то-то!..
   Следователь. Вот то-то, господин судья.
   Судья. Что вы хотите этим сказать, Таллингер? Вы не обижайтесь на меня, вы же понимаете, что я немного нервничаю. Я знаю, что вы честный человек, и если вы мне дали совет, так не зря.
   Следователь (смягчаясь). А вам не приходило в голову, что прокурор просто метит на ваше место и расставляет вам ловушку? Это теперь часто делается. Допустим, вы признаете еврея невиновным. Он никого не провоцировал. Его вообще не было при перепалке. Голову ему поранили случайно во время другой драки. Значит, после выздоровления Арндт возвращается в свой магазин. Штау, его компаньон, не может помешать ему в этом. А магазину нанесен ущерб в сумме одиннадцати тысяч марок. Значит, и Штау терпит убытки, потому что он не может требовать возмещения с Арндта. И Штау - я этих субъектов знаю - обратится со своими претензиями к отряду номер семь. Сам-то он воздержится, потому что он компаньон еврея, а следовательно, еврейский приспешник. Но он найдет кого послать вместо себя. Тогда начнут говорить, что штурмовики в порыве национального энтузиазма воруют ювелирные изделия. Вы можете себе легко представить, как отнесутся штурмовики к вашему приговору. Этого у нас вообще никто не поймет. Как может в Третьей империи еврей оказаться правым, а штурмовики неправыми?
   Уже несколько минут за сценой слышен шум. Он все усиливается.
   Судья. Что там за шум? Минутку, Таллингер. (Звонит.)
   Входит служитель.
    Что там происходит?
   Служитель. Зал переполнен. Все коридоры забиты, никто пройти не может. А штурмовики заявляют, что получили приказ быть на суде, и требуют, чтобы их пропустили.
   Служитель уходит, так как перепуганный судья не в силах выговорить ни слова.
   Следователь (продолжает). Вам тогда житья не будет. Послушайте меня, держитесь за Арндта и не трогайте штурмовиков.
   Судья (в изнеможении подпирает голову рукой). Ну спасибо, Таллингер, я еще подумаю.
   Следователь. Да, подумать вам не мешает, господин судья. (Уходит.)
   Судья тяжело встает и изо всех сил нажимает звонок. Входит служитель.
   Судья. Сбегайте, пожалуйста, к господину Фею, советнику окружного суда, и скажите ему, что я прошу его зайти ко мне на минутку.
   Служитель уходит. Входит служанка с завтраком для судьи.
   Служанка. Вы когда-нибудь свою голову дома забудете. Просто беда с вами. Ну что вы сегодня забыли? Подумайте-ка хорошенько: самое главное! (Протягивает ему завтрак.) Завтрак забыли! Вот и наелись бы опять горячих крендельков, а потом мучались бы животом, как на прошлой неделе. Не бережете вы себя.
   Судья. Ну ладно, Мари.
   Служанка. Еле-еле прорвалась к вам. Весь суд набит штурмовиками пришли дело слушать. Ну сегодня им покажут, правда? Вот и в мясной все говорят: хорошо, что еще есть закон! Подумать только! Ни с того ни с сего напасть на коммерсанта! Половина штурмовиков - бывшие уголовники, это весь квартал знает. Не будь у нас закона, они бы, чего доброго, и церковь унесли. Это они из-за колец сделали: у Геберле невеста есть, а невеста эта еще году нет как по панели ходила. А на безработного с простреленным горлом, на Вагнера, тоже они навалились, когда он снег сгребал, все видели. Среди бела дня разбойничают, весь квартал в страхе держат, а скажешь что - подкараулят и изобьют до полусмерти.
   Судья. Ладно, ладно, Мари, ступайте!
   Служанка. Я им сказала в мясной: будьте покойны, господин судья их научит уму-разуму, правда ведь? Все хорошие люди за вас будут стоять, в этом не сомневайтесь. Только завтрак свой ешьте потихоньку, не давитесь, это ведь вредно, ну я ухожу, вам пора дело слушать, смотрите не очень там расстраивайтесь, а еще лучше - позавтракайте до суда, минутку-то уж подождут, зато вы спокойно покушаете. Берегите себя, помните - здоровье дороже всего, ну я ухожу, не мне вас учить, и я вижу, вам уже не сидится, а мне еще нужно в бакалейную. (Уходит.)
Входит советник окружного суда Фей, пожилой человек, друг Голя.
   Советник. Ты меня звал?
   Судья. Есть у тебя минутка времени? Я хотел посоветоваться с тобой. У меня сейчас очень каверзное дело будет слушаться.
   Советник (садится). Да, дело штурмовиков.
   Судья (ходивший взад и вперед по комнате, останавливается). Откуда ты знаешь?
   Советник. Об этом у нас еще вчера говорили. Очень неприятное дело.
   Судья (взволнованно бегает по комнате). А что у вас говорят?
   Советник. Не завидуют тебе. (С любопытством.) Что ты думаешь делать?
   Судья. В том-то и беда, что не знаю. Но я, по правде сказать, не предполагал, что этим делом так интересуются.
   Советник (с удивлением). Вот как?
   Судья. По-видимому, этот компаньон Арндта - опасный субъект.
   Советник. Так говорят. Но фон Миль тоже не ангел.
   Судья. О нем что-нибудь известно?
   Советник. Не много, но достаточно. У него, понимаешь ли ты, связи.
   Пауза.
   Судья. В высоких сферах?
   Советник. В очень высоких.
   Пауза.
    (Осторожно.) Если ты еврея отведешь, а Габерле, Шюнта и Гауницера оправдаешь на том основании, что безработный Вагнер спровоцировал их, а потом поспешил укрыться в магазине, то, по-моему, штурмовики будут довольны. Арндт ведь не станет на них жаловаться.
   Судья (озабоченно). Он-то не станет, а его компаньон? Он будет требовать возвращения пропавших вещей. И тогда все руководство штурмовых отрядов взъестся на меня.
   Советник (обдумав этот довод, которого он явно не ожидал). Но если ты закопаешь еврея, фон Миль тебе непременно шею сломает, это в лучшем случае. Ты, должно быть, не знаешь, что у него просроченные векселя. Он держится за Арндта, как утопающий за соломинку.
   Судья (с ужасом). Векселя?
   В дверь стучат.
   Советник. Войдите!
   Входит служитель.
   Служитель. Господин судья, я просто не знаю, куда посадить господина генерального прокурора и господина Шенлинга, председателя окружного суда. Хоть предупреждали бы заранее.
   Советник (так как судья молчит). Освободите два места и не мешайте нам.
   Служитель уходит.
   Судья. Только их недоставало!
   Советник. Фон Миль ни за что не допустит, чтобы Арндта засудили, ведь это верное разорение. Арндт ему нужен.
   Судья (совершенно убит). Как дойная корова.
   Советник. Этого я не говорил. И я вообще не понимаю, как ты можешь -приписывать мне такие мысли, решительно не понимаю. Я категорически заявляю, что не сказал ни единого слова против господина фон Миля. Мне очень жаль, Голь, что приходится это подчеркивать.
   Судья (взволнованно). Что ты, Фей, как ты можешь так со мной разговаривать? При наших отношениях!
   Советник. Какие такие "наши отношения"? Не могу же я вмешиваться в дела, которые ты ведешь. Хочешь - ссорься с министром юстиции, хочешь - с штурмовым отрядом, словом, решай как знаешь. В наше время каждый должен думать о себе.
   Судья. Я и думаю о себе. Я только не знаю, что придумать. (Подходит к двери и прислушивается к шуму в зале.)
   Советник. Да, прискорбно.
   Судья (с отчаянием). Господи, я же на все готов, пойми ты это! Тебя точно подменили. Я решу так или этак, как прикажут, но я же должен знать, что мне приказано. Если этого не знаешь, так и правосудия больше нет!
   Советник. Я на твоем месте не стал бы кричать, что правосудия больше нет, Голь.
   Судья. Что уж я опять не так сказал? Я вовсе не это имел в виду. Я только хочу сказать, что когда интересы так противоречивы...
   Советник. В Третьей империи нет противоречий.
   Судья. Конечно, конечно. Разве я спорю? Что ты каждое мое слово как на аптекарских весах взвешиваешь?
   Советник. Почему бы и нет? Я - судья.
   Судья (обливаясь потом). Если бы стали взвешивать на весах каждое слово каждого судьи, дорогой Фей! Да я готов разобрать это дело самым тщательным, самым добросовестным образом, но мне должны сказать, какое решение диктуется высшими интересами. Если я решу, что еврей не выходил из магазина, разозлится домовладелец... нет - компаньон... я уже совсем запутался... а если я признаю, что спровоцировал штурмовиков безработный, то домовладелец, фон... постой, постой, как раз фон Миль хочет, чтобы... За что меня сажать в глухую дыру в Померании? У меня грыжа, и я не хочу связываться со штурмовиками, и, наконец, у меня же семья, Фей! Хорошо моей жене говорить, чтобы я просто разобрал, как было дело. После этого в лучшем случае очнешься в больнице. Разве я ставлю вопрос о налете? Я ставлю вопрос о провокации. Так что же от меня хотят? Я, конечно, засужу не штурмовиков, а еврея или безработного, но которого из них засудить? Как мне выбрать между безработным и евреем, иначе говоря, между компаньоном и домовладельцем? В Померанию я ни за что не поеду, уж лучше в концентрационный лагерь! Это же невозможно, Фей. Что ты на меня так смотришь, точно я подсудимый! Ведь я же, кажется, на все готов!
   Советник (встав с кресла). В том-то и дело, что одной готовности мало, дорогой мой.
   Судья. Как же я должен решить?
   Советник. Предполагается, господин Голь, что совесть подсказывает судье его решение. Запомните это! Имею честь.
   Судья. Ну конечно. Совесть и разумение. Но в этом, данном случае что я должен выбрать? Скажи, Фей!
   Советник уходит. Судья, онемев, смотрит ему вслед. Звонит телефон.
   Судья (снимает трубку). Да?.. Эмми?.. От чего отказались?.. От партии в кегли?.. Кто звонил?.. Адвокат Приснитц?.. Он-то откуда знает? Что это значит? Это значит, что я должен вынести приговор. (Вешает трубку.)
   Входит служитель. Явственно доносится шум из коридора.
   Служитель. Дело Геберле, Шюнта и Гауницера, господин судья.
   Судья (собирает бумаги). Иду.
   Служитель. Господина председателя окружного суда я посадил на места для прессы. Он ничего, остался доволен; А вот господин генеральный прокурор отказался сесть на скамью свидетелей. Он, видимо, хотел сесть за судейский стол. Но тогда вам, господин судья, пришлось бы слушать дело, сидя на скамье подсудимых! (Глупо смеется своей шутке.)
   Судья. Нет-нет, туда я ни за что не сяду.
   Служитель. Не сюда, не сюда, вот в эту дверь. А где же папка с обвинительным заключением?
   Судья (окончательно потеряв голову). Да, она мне нужна, а то я, пожалуй, не буду знать, кто обвиняемый, что, а? Так куда же нам все-таки посадить генерального прокурора?
   Служитель. Да вы книжку с адресами захватили, господин судья. Вот ваша папка. (Сует ему под мышку.)
   Судья, вытирая пот, в полном смятении выходит.
 

Это сладкое слово "свобода"

Что теперь твоя постылая свобода,
Страх познавший Дон-Жуан?
         А. Блок


Сумеет ли Макрон справиться с исламским террором? Честно говоря, мало кто в это верит, я тоже не верю, хотя очень хотелось бы. Поезд ушел, и не потому даже, что больно уж много стало во Франции мусульман, а потому что не слишком-то склонны немусульмане убивать и умирать за свою свободу. И не только во Франции – по всей Европе, а теперь уже в значительной степени и в Америке.

Уточним, что слово "свобода" весьма многозначно, но в данном случае речь идет об одной специфической разновидности: свободе слова, собраний, печати, СМИ… короче говоря – о свободе мысли и средств ее выражения. Кто (или что) угрожает ей? Исламский террор? Ах, если бы только он…

В Италии не сомалийцы Ориану Фаллачи затравили. В Германии Тило Саррацина за неугодную книгу с работы погнали не мусульмане, а свои родные арийцы. В Америке не Усамина родня избранному президенту затыкает рот, а самые, что ни на есть, акулы Хайтека. Причем, в отличие от мусульман, не пытаются они оправдываться волей Всевышнего, а только лопочут что-то неразборчивое насчет недопустимости "подстрекательств" и "пропаганды ненависти", что в переводе означает "начальникам против шерсти". Но, конечно, причина не в плохих начальниках, все гораздо хуже.

У каждого человека есть представление о том, как есть, и о том, как надо. Понятно, что совпадать они не могут, и реагируют люди на это по-разному. Кто-то поднимается на борьбу, кто-то соглашается на компромисс, выбирая линию поведения в рамках возможного, кто-то утешается надеждой на "жизнь после жизни" или, как минимум, на светлое будущее для внуков и правнуков, некоторые даже решают повеситься и не жить, но во второй половине  прошедшего века наиболее распространенным оказался метод, точно обозначенный популярной песней Битлз: "Imagine!".

Не борьба, не компромисс и даже не отчаяние, но… А вот давайте представим себе, что "как надо" осуществилось, и мы можем вести себя, как будто мир стал другим. И вот, если все мы будем вести себя "как надо", он и в самом деле станет, помните: "Представьте себе: объявили войну, а на нее никто не пошел". Причем, по умолчанию предполагалось, что не пойдет никто С ОБЕИХ СТОРОН, и даже не рассматривались другие варианты.

Тридцать лет назад я впервые столкнулась с этим диковинным мировоззрением и… лет десять поверить не могла. Как же так, вроде бы нормальные люди, не глупые, не сумасшедшие, на полном серьезе несут такую бодягу… Может, я просто не так их понимаю, может, они знают что-то, неведомое мне? Но нет, оказалось, что секретов нет никаких и дважды два все еще четыре. Некоторое время держалась иллюзия, что всему виной традиционная юдофобия Европы: нас-то они всегда готовы в жертву принести, но себя-то, в случае чего, защищать будут…

Ну, то есть, юдофобия-то, конечно, никуда не делась, и в жертву нас приносить им очень даже желательно, и некоторые евреи все также охотно им подпевают, вспомнить хоть замечательную диалектику Амоса Оза: поскольку с арабами все равно когда-нибудь мириться придется, давайте прям-щас начнем вести себя, как если бы мир уже наступил… Но они ведь уже не (только) нас, они самих себя готовы возложить на алтарь. Говорю им: "Гибнет ваша культура, вымирают ваши народы!", - а они руками разводят: "Ну, что ж поделаешь… Всему когда-нибудь приходит конец".

Свобода слова нужна, чтобы друг с другом говорить и спорить, умирающему спорить не с кем и не о чем, разве что о будущем детей и внуков, но их-то как раз у европейцев рождается все меньше и меньше. Свобода мысли нужна для выбора правильного пути, а какой может быть выбор, когда единственный вариант – заворачиваться в простыню и ползти в сторону кладбища?

Это – путь Европы, сегодня на наших глазах на него неотвратимо сворачивает и Америка – последний бастион Западного мира. Все мы в общем-целом понимаем, что это вот и есть наше сегодняшнее "как есть", но далеко не всегда задумываемся над тем, что кроме проблемы чисто физического выживания перед нами встает и (зачастую с ней связанная) необходимость поиска нового "как надо".

Еще вчера мы всерьез задумывались и спорили о несовершенстве демократии в Израиле, о безнадежном отсутствии ее в России, о том, каким окажется государственное развитие Китая, Ирана, той же Турции… При этом как-то по умолчанию исходили из того, что демократические государства богаче, сильнее, свободнее всех других. Еще вчера это действительно было так. А что сегодня?

Еще вчера мы могли не замечать связи между научно-техническим потенциалом общества и авторитетом, каким пользуется в нем объективная истина, но сегодня видим, что с утратой второго и первое постепенно сходит на нет.

Еще вчера мы с ученым видом знатока доказывали себе и другим, что в современном мире война – анахронизм, что обо всем можно договориться, ну, в крайнем случае, к самым строптивым экономические санкции применить. Всерьез принимали чьи-то заверения, что им бы только от чужеземного господства избавиться и возвратить родные квадратные километры: "Чужой земли мы не хотим ни пяди/Но и своей вершка не отдадим!". Сегодня не обойдешь уже вопрос, по каким критериям определять "истинную принадлежность" клочка земли, что тысячу раз переходил из рук в руки.

Еще вчера понимали мы под "правами человека" вот именно право думать, что хочешь, и говорить, что думаешь, нынче же "правозащитники" – в первых рядах затыкателей ртов, а отстаивают они, в основном, право на дармоедство в чужих краях да на террор по всему миру.

Нет-нет, не собираюсь я тут агитировать за правильное употребление терминов, я просто задумалась о месте, которое этот супер-пупер "гуманизм" занимает в нашей собственной системе ценностей. Почему мы иной раз так беззащитны перед откровенной демагогией, требованием разоружиться перед партией "всего хорошего против всего плохого"? Почему на очередной призыв "дать миру шанс" не ответим предложением, поискать для своих опытов других кроликов?

…Что вы сказали? Ах, они не поймут?... Естественно, опыт реальности для них не аргумент, но почему для нас аргументом должна быть их фантастика? Мы же, например, твердо уверены, что кровавый навет – вот именно не что иное как навет, и несогласие юдофобов не убеждает нас в обратном. Почему мы опускаем глаза, почему бормочем, что арабо-израильские свары какой-то "особый случай", когда на самом-то деле случай тут, как говорят немцы, "до вони нормальный": война есть война, даже если она вялотекущая, и не за то врага убивают, что он какой-нибудь особо безнравственный, а потому что иначе он сам тебя убьет.

И мирное население на всякой войне гибнет, так уж она устроена. И спорных территорий на земле как бы еще не больше, чем бесспорных, и у каждой из спорящих сторон – свой нарратив, почему эти квадратные километры по самому, что ни на есть, священному праву принадлежать должны вот именно ей и только ей. Можно понять, почему Европа в этой войне принимает сторону арабов, но зачем же путать ее сиюминутный интерес с истиной и справедливостью? Почему на очередной призыв "понять палестинцев" не ответить вопросом: "А они нас готовы понимать?". На увещевания, что "они ведь тоже люди", не напомнить, что с марсианами войны бывают только в Голливуде, а в реальных войнах враг – вот именно человек, такой же, как и ты?

Что за идиотская манера, использовать Холокост в качестве главного аргумента при отстаивании права на самозащиту? А если у австрийцев или французов никаких Холокостов отроду не бывало, так их теперь уже можно на улицах отстреливать или на дискотеках взрывать? И хватит уже размахивать археологическими артефактами, доказывая наше присутствие на этой земле 2000 лет назад, потому что единственным реальным доказательством права жить на ней является сила оружия. Права не только нашего на этой земле, но и кого угодно, где угодно, и сегодня, и завтра, и два тысячелетия назад, и еще через два тысячелетия, если, конечно, доживет человечество.

И все мы это прекрасно понимаем, но… боимся сознаться даже самим себе. Причем, бояться начали задолго до того, как возникла опасность реальных репрессий, каждый сам себе цензор. Помню, еще накануне Перестройки спросила я, стесняясь и запинаясь, у французской туристки, как оно там у них насчет интеграции арабов, так ли все успешно, как пишут? И вздрогнула я, хорошо расслышав такой знакомый тон мгновенного ее ответа: "Все успешно, все как надо!". Точь-в-точь как мы при встрече с любыми иностранцами автоматически начинали повторять, что советский паралич – самый прогрессивный в мире.

Именно этот тон неопровержимо свидетельствовал, что все не так, и она это знает, но… боится даже самой себе признаться, что знает. Потому что в противном случае придется ей перед лицом неумолимой совести осознать себя гадким расистом, угнетателем и колонизатором, забывшим о нехорошем поведении французов в Алжире. Причем, по правилам игры никоим образом не дозволялось вспоминать, что и поведение их противников было ничем не лучше (что они, кстати, вскоре после этого подтвердили уже в собственной гражданской войне), и главное – что, к сожалению, войны другими не бывают, и проигрывая войну, мы автоматически отдаем врагу – чего потребует. В данном случае, как раз – территорию, и лучше – всю (а не только Алжир, как представлялось тогда де Голлю).

Но свобода мысли ограничена отнюдь не только отношениями с инокультурными. Табу наложено и на сомнения в полезности расовой и классовой дискриминации, гомосексуальных семей, отмены презумпции невиновности по обвинениям в сексуальных обидах… Вполне логично: коль скоро мы уже живем в раю, даешь счастье всем даром, и пусть никто не уйдет обиженный чьей-либо нечуткостью. Помню, пыталась я как-то в благовоспитанной компании объяснить, что белое – не черное, так мне по дружбе посоветовали доказательствами не заморачиваться, а просто заявить, что утверждения оппонентов меня обижают, унижают, огорчают – все бы сразу поняли и посочувствовали.

Этой единственно эффективной методе и следуют господа исламисты, объясняя, что европейцы очень их обижают, отказывая им в покорности, которая им следует по ихнему, исламистскому, убеждению. Они очень страдают, вследствие чего у них происходит нервный срыв, переходящий в очередной взрыв или, как минимум, в отрезание подворачивающихся голов. Напрасно господин Макрон обвиняет их в покушении на европейский образ жизни, ибо как раз только этот самый образ жизни (и мысли) обеспечивает им полную безнаказанность. Не они его выдумали, они всего лишь умело используют его. 

Бессильное государство. Болезненные открытия

Титус Гебель
Перевод с немецкого Эллы Грайфер

Мне очень понравились первые пять открытий, т.е. описание ситуации как таковой. Открытие шестое — предлагаемый выход — не столь бесспорно, но… судить читателю:

Граждане Германии должны покупать электромобили, бросать курить, есть меньше мяса, приспосабливаться к мигрантам, голосовать за правильные партии, считать гетеросексуальность «социальным конструктом». Бояться им надлежит изменений климата, атомной энергетики и фрекинга для добычи углеводородов, ни в коем случае не исламизации или массовой иммиграции. Не допускать расизма и сексизма, за исключением того, что направлен против белых мужчин.

Они должны своевременно прописываться по месту жительства, оружия в доме не держать, детей воспитывать в духе критики капитализма, экологического и гендерного прогресса, дома строить по энергосберегающей технологии, мусор сортировать, и наконец, непременно доносить на всякого, кто высказывает неправильные мнения.

А правительство, со своей стороны, разъясняет им, что безопасность не является естественным правом человека и надо ежедневно по новой согласовывать правила общежития. Преступный мир многих мегаполисов контролируют восточные кланы, рецидивистов не депортируют из страны. Не вызывают уже удивления рассказы про запугивание свидетелей, полицейских и даже судей. Квартирные и прочие кражи, грабеж на улицах, нанесение телесных повреждений, сексуальное насилие остаются зачастую совершенно безнаказанными — дело сразу же закрывают или виновные отделываются незначительными условными сроками. Зато свободное высказывание своего мнения — оно же «подстрекательство» — вполне может привести больше, чем на год в тюрьму, и совсем не условно. В тюрьму можно попасть даже за неуплату налога на телевидение, а уж прочие налоги…

Судьбоносные решения вроде закрытия атомных электростанций, покрытия долгов других членов ЕС, безоговорочного открытия границ мигрантам правительство принимает, не спросясь у парламента и вопреки всем действующим законам. Судебные постановления, неблагоприятные для экономической политики государства, попросту отменяются указом о «неприменении». Архаичное, абсолютистское учение ислама объявлено «принадлежащим к Германии», так что для его последователей отменяются запреты на многоженство, на жестокий убой скота, им дозволяется нарушение физической неприкосновенности детей (обрезание) и вступление в брак до совершеннолетия.

Зато Германия нынче в группе лидеров по налогам и поборам, а также по стоимости электроэнергии. Долгов у нее 2000 миллиардов евро и из всех стран еврозоны — самый низкий бюджет на семью и самая низкая (в процентном отношении) перспектива размера пенсий. В данный момент она стала ареной намеренно организованной массовой иммиграции… прямиком в системы социального обеспечения. По правительственным данным только в ближайшие 5 лет это обойдется нам в 100 миллиардов Евро.

Как же это могло произойти? Если мы ищем серьезный ответ на этот вопрос, намечаем исходные пункты для решения проблемы, придется поставить под сомнение то, что было нашим убеждением в течении многих лет. Ведь те же тенденции прослеживаются и в прочих Западных государствах, что само по себе опровергает мнение о «роли личности» в нашей истории. Нет, перевыборами и сменой правительства проблему не решить.

Подозреваю, что мои выводы не всем понравятся. Открытия могут оказаться болезненными, но утешу вас тем, что даже если вы не согласитесь с пятью первыми, для решения и шестого будет довольно.

Открытие первое: Никакого объективного «общего блага» в природе не существует.

Сегодня на Западе повсюду возникают движения за ликвидацию хотя бы некоторых из вышеописанных опасных тенденций. Но даже если удастся действительно коренным образом изменить политику, не окажется ли это просто заменой одной системы опеки на другую? Вот вам банальный, но весьма наглядный пример: со съезда партии «Альтернатива для Германии» поступило сообщение, что ее председательница Фрауке Петри добилась включения в программу субсидирования городского оркестра, который она считает носителем культурных ценностей. Иными словами, 95% населения, которые на концерты не ходят, должны оплачивать культурные развлечения 5% ценителей, потому что это нравится госпоже Петри. Вот тут-то и кроется основная проблема, которую демократическим голосованием не решить. Начинается все, вроде бы, с пустяков вроде поддержки культуры. А кончается предписыванием гражданину, что положить на тарелку, какого придерживаться мнения и как воспитывать детей.

То и другое оправдывают разговорами о справедливости и «общем благе», как если бы, это были некие объективные ценности. Но на самом-то деле это вовсе не так.

Все люди разные, ценности у каждого свои, различны и ситуации, с которыми сталкивает их жизнь. Что скажете вы по поводу рок-музыканта, внесшего в свое время немалый вклад в развитие музыкальной культуры, но давно уже пережившего зенит своей славы? Почему бы и его концерты не оплачивать из казны?

Или: закон о минимальной зарплате служит, вроде бы, интересам малооплачиваемых, но… увеличивает среди них безработицу. Так, может, ради общего блага отменить этот «минимум»?

Или: Атомная энергия — чистый и недорогой способ получения электричества. Так, возможно, общему благу скорее соответствует ее использование, чем запрет из страха перед авариями? Ответ, как это часто бывает, определяется воззрениями отвечающего. Как, впрочем, и в прочих областях, где идет речь об «общем благе».

Первый болезненный вывод: ни «общее благо, ни «справедливость» невозможно определить объективно. Мы живем в обществе плюралистичном, допускающем различия в морали и системах ценностей.

Открытие второе: «Социальное государство» — тупиковый путь.

Социальное государство многим представляется необходимейшим достижением современности. Оно защищает нас от голода, болезней и нищеты, обеспечивая каждому достойное существование. Такие цели ничего, кроме уважения, вызвать не могут, но… в самом ли деле социальное государство способствует их достижению? Напротив, оно ведет к краху, превращает граждан в несамостоятельных «подопечных», стимулирует асоциальное поведение. В конечном итоге, оно усугубляет зло, с которым собиралось бороться.

В конструкции социального государства имеется множество дефектов. Главный функциональный недостаток — сильный соблазн добывания личных преимуществ. Политики, администраторы и получатели благ в равной мере подвержены опасности коррупции и злоупотреблений. Это та самая ловушка, которой не избегнет никакое коллективное хозяйство. В социальном государстве неизбежно возникают группы интересов, требующие перераспределения, т.е., на самом деле, беззакония, ибо перераспределение есть не что иное как присвоение плодов чужого труда. В результате идет нескончаемая борьба за передел пирога, вызывающая недовольство и подрывающая общественное согласие. Не существует никакого общепризнанного закона, позволяющего двум людям отбирать имущество третьего. Никакая личная неудача или неспособность не дает никому права эксплуатировать других.

Защитники социального государства возразят, что иначе невозможно добиться ни «солидарности», ни «социальной справедливости». Но много ли стоит «солидарность» под угрозой насилия? А «социальную справедливость» определить вообще невозможно — это просто боевой клич, под которым каждый понимает свое (см. вывод первый). Что именно дает человеку право жить за счет другого и какой судья уполномочен это решать?

Второй болезненный вывод: Социальное государство — тупиковый путь. Не может быть права жить за чужой счет. Любая система, позволяющая на законном основании обирать других, какими бы рассуждениями она ни оправдывала это, в конечном итоге не обеспечит гражданам мирного и упорядоченного сосуществования.

Открытие третье: Демократия — не венец истории.

Для большинства людей демократия была и остается самым вожделенным политическим строем. А ведь уже Аристотель понимал, что демократия со временем всегда вырождается в деспотизм. Если мы хотим развиваться дальше, то и к демократии подходить следует критически.

Основная проблема демократии — будь она прямой или представительной — разрыв между ответственностью и властью. Сколь бы катастрофическими ни оказались последствия решений демократически избранного правителя, кроме переизбрания с уходом на соответствующую пенсию ему ничего не грозит, так что ему за резон, принимать разумные решения на долгосрочную перспективу? Куда выгоднее на деньги налогоплательщиков голоса избирателей покупать. А уж на референдуме каждый может без всяких последствий для себя лично проголосовать за самую идиотскую идею, что в миллиарды обойдется всем, включая тех, кто голосовал против.

Именно этот разрыв между властью и ответственностью не позволяет демократически управлять предприятием, ибо ведет неизбежно к краху. А почему? А потому что человек по природе своей стремится, «чтоб побольше взять и поменьше дать». С точки зрения эволюции это полезно, ибо побуждает нас постоянно искать наименее трудоемкие пути к достижению цели. Но в политической демократии это создает проблему: Государственная монополия на насилие позволяет обещать гражданам какие-то пряники даром. Это звучит привлекательно: усилий не требуется, а результат будет. Сюда относятся не только случаи открытого подкупа избирателей — типа пособий на детей, бесплатного здравоохранения или, в последнее время, «обеспечения минимального дохода» — но и распоряжения, служащие интересам определенной группы — например, запрет на увольнения.

Все эти недолговечные преимущества, модные веяния, обещания всякой дармовщинки и пр. большинство принимает с энтузиазмом. Конечно, кому-то в конце концов приходится расплачиваться, но важнейшим достижением политики является как раз маскировка этих взаимосвязей. Теоретически эту проблему можно решить, апеллируя к разуму, проводя разъяснительную работу, но на практике побеждает принцип «побольше взять — поменьше дать», и политика, выступающего за уменьшение халявы, рано или поздно переизберут.

Все больше разных общественных групп учатся использовать государственную власть в своих интересах. Не хозяйственная деятельность, а государство становится основным источником повышения уровня жизни. Все меньше людей заняты в производственном секторе, все интенсивнее становится борьба за перераспределение. В конце концов, у государства кончаются деньги и возникший кризис приводит к радикальным реформам или даже смене системы. Игра заходит на новый круг.

Из 82 миллионов жителей современной Германии лишь около 15 миллионов создают реальные ценности, т.е. ни прямо, ни косвенно не финансируются государством. Даже если бы вся эта группа голосовала одинаково, решающего влияния на состав правительства при 60-ти миллионах избирателей она не окажет.

Третий болезненный вывод: Демократия неизбежно приводит к кризису системы, когда государство использует свою монополию на насилие ради каких-либо политических целей, кроме защиты жизни и имущества своих граждан. Но именно этого требует демократическое большинство.

Открытие четвертое: Политика — проблема, а не решение.

Государственная монополия на насилие — это рамка, внутри которой люди мирно взаимодействуют, обмениваясь товарами и услугами. Твердые, надежные правила обеспечивают возможность жизни и рядом, и вместе, для большого количества людей. Это прекрасно работает, пока государство ограничивается защитой жизни и собственности граждан, не вмешиваясь в прочие дела.

Это — не новое открытие, мы находим его уже у Джона Локка, Вильгельма Гумбольдта или Людвига фон Мизеса. И даже у Людвига Эрхарда, по словам которого проблемы начинаются, когда государство перестает быть арбитром и само становится игроком. К сожалению, эту истину систематически игнорируют, очень уж соблазнительно подключать политику для решения собственных проблем.

Но ведь политика есть не что иное как навязывание всем прочим своего мировоззрения. А люди-то все разные. Что правильно для одного — не обязательно верно для другого. Есть разные субъективные системы ценностей, есть объективные различия жизненных ситуаций, так что любое «политическое решение» есть всегда навязывание кому-то чего-то против его воли. Заниматься политикой — значит вставать на сторону определенной группы и то, что соответствует ее желаниям, навязывать всем остальным, и не позабудем — навязывать, при случае, силой.

Вплоть до того, что в наши дни оппозиционерам приходится финансировать своими налогами всю ту пропаганду, которую ведут против них СМИ, школы и университеты. Политика — это всегда давление, которые вы оказываете на других граждан посредством государства. Но если государство политикой начинает заниматься само, преследуя цели, которые не всем подходят, оно злоупотребляет монополией на насилие, доверенной ему гражданами ради поддержания социального мира.

Четвертый болезненный вывод: Политика — не решение проблемы, а ее часть. Недостаточно поменять персонал. Единственный путь — существенное сокращение влияния политики.

Открытие пятое: «социальная рыночная экономика» потерпела крах.

Социальная рыночная экономика строится на постулате, что в принципе государство должно допускать свободный рынок, но вмешиваться в его работу, если результаты окажутся «социально нежелательными». А что «нежелательно», решает, естественно, правительство. Сторонники «социальной рыночной экономики» дают правительству карт бланш, право по собственному вкусу подправлять любые результаты рыночного хозяйствования. Дайте только государству право решать, оправдывают ли конкретные экономические обстоятельства его вмешательство, и постепенно не останется ни единого сектора, функционирующего по законам рынка. Тут уже не потребитель, но государство решает, что, в каком количестве и какого качества производить. Через некоторое время «социальная рыночная экономика» перестает отличаться от регулируемого планового хозяйства.

В современной Германии производственное предприятие, прежде чем разбираться с потребностями потребителя, должно сосредоточиться на исполнении 85000 предписаний в тексте 5300 законов и постановлений. Кто им не соответствует, тому производить воспрещается. Все в большей степени определяет государство, кого и на каких условиях следует брать на работу. Последствия — как в плановой экономике: товаров меньше, они становятся дороже и хуже. Вспомните хотя бы здравоохранение, образование, цены на электричество.

Пятый болезненный вывод: Между рыночной и плановой экономикой нет никакого «третьего пути». Бывает только, как сказал Роланд Баадер (Roland Baader) «Либо рынок, либо приказ».

Открытие шестое: Придется допускать системы, которые нам не нравятся.

При столь различных представлениях о ценностях и морали, столь разнообразных жизненных ситуациях, можно ли изобрести общественное устройство, что всем подходит? Вероятно, нет. Но общественное устройство, не зараженное политикой, возможно, позволит множеству людей жить в мире и свободе согласно личным убеждениям. Другим, возможно, придется по душе авторитарный режим или просто — оставить все как есть.

Вышеприведенные открытия демонстрируют, что разум и опыт — хорошая основа для создания общественного устройства, но в конечном итоге все делается методом проб и ошибок. Реальность слишком сложна для проектов кабинетных ученых, и те, что предлагаются сегодня — совершенно неудовлетворительны.

Выбрать наилучший можно только допустив альтернативные варианты, например, частные свободные города (нечто среднее между советским поселком при градообразующем предприятии и израильским кибуцем — прим. перев.) на добровольной основе. Вероятно, исходя из опыта последнего столетия, мало кто не согласится, что не стоит заталкивать человека в систему, которой он не хочет. Но почему нельзя экспериментировать добровольцам? Может быть, мы уверены, что все заранее знаем лучше других и всех стремимся взять под опеку?

Шестой болезненный вывод: Идеального государственного устройства, вероятно, не существует, но методом проб и ошибок можно выявить варианты, которые работают лучше. А для этого надо разрешить добровольные эксперименты, даже если они противоречат тому, что мы считаем хорошим и правильным.

В народе и между народами II

Ну, то есть, таким он, как правило, становится, если ему не мешают, но…  Ситуация, когда ему не мешают, скорее не правило, а исключение.

Теория и практика

Это не твой собственный Шир, -
веско сказал Гилдор. - Жили
здесь и до вас, будут жить и после вас.
        Дж. Р. Р. Толкиен

Народ как таковой возникает в процессе закрепления за собой определенной территории. В этом не было бы нужды, если бы на каждый участок было не более одного претендента, но все мы знаем, что это не так.  Бесспорных территорий на земле, как минимум, не больше, чем спорных, на исконность которых истово ссылаются обе стороны, бия себя в грудь, а соседей по морде. Какие-то народы распадаются, не успев толком сформироваться, другие становятся жертвой геноцида победителей или постепенно ассимилируются ими, третьи выживают в качестве данников, четвертые, дань взнимающие, становятся постепенно имперскими, и наконец, не позабудем вариант диаспоры, без которого и нашей собственной истории не понять.

В итоге имеем:
1.     Государство без народа, т. е. империю, контролирующую куда бОльшую территорию, чем населяет народ, ее создавший. Такое государство нередко становится самоцелью и пожирает свой народ, превращая его поголовно в чиновников, военных и просто паразитов, т.е. делая де факто зависимым от покоренных и нежизнеспособным без них. Примерно это мы наблюдаем в древнем Риме и современной России.
2.     Народ без государства, т.е. с ограниченным самоуправлением на населяемой им территории в составе империи. Бывает, что он был прежде самостоятельным, а после стал покоренным, а бывает даже, что покорены были какие-то племена, но они не ассимилируются, а становятся народом уже в составе империи (как, к примеру, с Балтией было).
3.     Диаспору. Переселение достаточно значительных групп на территорию, занятую другим народом, без претензий на владение ею. По негласному соглашению они получают лишь "временную прописку", даже если это время длится века. Причины такого явления чаще всего – экономические: нет работы на родине (как у евреев в конце не нашей эры, когда они к грекам в Египет солдатами нанимались) или, наоборот, туземцы приглашают специалистов по профессии, которой не владеют сами (евреи-торговцы и финансисты в средневековой Европе), хотя бывают и политические – как, например, русская диаспора после 1917 года. Диаспора может возникнуть только на территории, населенной другим народом, а не племенем, поскольку заработать себе пропитание, не претендуя на владение землей, она может только в условиях развитого разделения труда, но сама диаспора, за отсутствием территории и предпосылок для создания государства, народом стать не может. Она или "замораживается" на стадии родовой общины, как цыгане, или, если прежде уже им была, деградирует на уровень общины соседской, как евреи.

Collapse )