Category: религия

Закрывайте двери

Воспоем и прославим двери, крепкие, прочные, закрытые двери. Двери, которые предотвратили резню в Галле, в синагоге на Йом-Киппур. Защитили молящихся в самый священный день еврейского календаря от безумного убийцы, движимого определенно не только юдофобией. Долгие мучительные минуты страха за свою жизнь провели они до приезда полиции. Но поплатились жизнью случайная прохожая и покупатель шаурмы в соседнем киоске. Кошмарный сон? О, нет – реальность!

У кого-то уже нет слов, но, уж у политиков этого добра всегда хватит. Печаль, Ярость, Потрясение… слыхали мы эти банальности. Но по крайней мере хоть солидарность с еврейской общиной проявили, даже мадам канцлер удостоила, преодолев обычную сдержанность. А вот двоих погибших помянули сперва только в синагоге.

Кстати, немного сдержанности политикам бы как раз не помешало, просто помолчать, прежде чем столь поспешно раскладывать все по полочкам. Обычно ведь сразу раздаются предупреждения: не обобщайте, это единичный случай, не используйте в политических целях… А тут скоренько обобщили и на всю катушку используют для обличения "духовных поджигателей", сиречь политических противников – партии "Альтернатива для Германии" (AfD).

Какая прекрасная возможность отвлечь внимание от собственных провалов. Маттиас Дёпфнер, шеф издательства Шпрингера, так прямо и говорит о "недооценке" и даже "несрабатывании системы". В Лимбурге некто с криком: "Аллах!" на угнанном грузовике восемь человек переезжает – политики говорят о ненормальном одиночке. Сириец врывается в синагогу с ножом и криком: "Аллах акбар!" – на следующий день его отпускают. Чем не стимул для возможных подражателей? А когда Kuwait Airways отказалась евреев на борт брать, догадался ли кто-нибудь запретить ей у нас взлет и посадку? Как же насчет "особой ответственности Германии"?

Ниже радара наших политиков

На радар наших политиков не попадают, видимо, "духовные поджигатели" вроде палестинцев или исламистов, шествующие с антисемитскими лозунгами по Берлину 1-го июня, в "день Аль-Кудса". Не замечают они и антисемитизма, привезенного множеством мигрантов-мусульман, что юдофобию впитали с молоком матери. И не заикается никто про "имеющиеся в обществе предпосылки", "духовных поджигателей" или глобальную сеть, подпирающую этот антисемитизм.

Вне всякого сомнения, антисемитизм в Германии есть, как и по всему миру – и чудом было бы, если бы не было. Определенно есть в Германии и правые экстремисты. Есть и агрессивные психопаты. Судя по тому, что нам известно об убийце из Галле, что он в своем видеоманифесте сам рассказал, с психикой у него нелады весьма серьезные. Можно ли считать его доказательством, что – как сказано в заголовке „Welt“ – "В Германии сгущается тьма"? Что Германия "в большой опасности"? Подозревать в нем участника правоэкстремистского заговора, искать за ним целую сеть, охватывающую всю страну?

Свежо предание, да верится с трудом, особенно при виде его самопального вооружения. Но, согласитесь, куда как соблазнительно подозревать в нем что-то такое… Как было бы славно найти и обезвредить чисто немецкую правоэкстремистскую организацию – это ведь можно сделать, не опасаясь покушения на идеал "многоцветности и разнообразия". Полагаю, именно такое желание кроется за поисками "имеющихся в обществе предпосылок" – очень хочется нащупать рычаг, взявшись за который удастся предотвратить все эти ужасы. Только ничего из этого не получится, разве что заведем государство всеобщей слежки с вылавливанием "мыслепреступлений".

Как можете вы воспрепятствовать одному психу с другого брать пример? Кстати, точно также невозможно никому запретить вычитывать из Корана призывы к насилию и человеконенавистничеству. Не помогут ни шествия со свечками, ни демонстрации, ни высокоэмоциональные ритуалы, а помогут только и исключительно двери крепкие, крепче галльской синагоги, полицейский кордон да строгое соблюдение действующих законов.

Кора Штефан
Оригинал: Die Türen schließen

Левая — правая где сторона?

Истории потребен сгусток воль,
Партийные программы безразличны.
          М. Волошин

Соперничество между левыми и правыми в современном мире давно перешло с академического уровня на уровень парламентский, а ныне дошло уже до откровенного мордобоя. Разумеется, ни та, ни другая сторона не является организацией с выраженной структурой и прописанной программой, скорее это два клубка достаточно разнородных тусовок, непрестанно конкурирующих и выясняющих отношения внутри себя, но при всяком столкновении друг с другом они безошибочно чуют врага, на подсознательном уровне улавливая принципиальную несовместимость. Так в чем же именно она заключается?

Раздающиеся со всех сторон жалобы на информационный (а также физический) террор с левой стороны большей частью справедливы, но вспомним, как всего полвека назад вели себя правые… похоже, это признак не левизны, а «позиции силы». Из чего, кстати, в частности следует, что всем разговорам о правах и свободолюбии — грош цена в базарный день — в равной мере для обеих сторон.

Столь же несерьезными можно считать утверждения типа «левый — значит подлый». Подлый — это тот, кто примазывается к власть имущим, а поскольку сегодня у власти левые, подлых в их рядах естественно найдется немало, но это не ответ на вопрос. Во всяком случае, истина, которую я пытаюсь обнаружить, не абсолютная (все правые — такие, а все левые — эдакие), но статистическая: для большинства левых характерно то, для большинства правых — это.

*  *  *


И запомни раз навсегда: нормальные люди суть те личности, которые после всех дьявольских заварушек терпеливо и аккуратно, чтобы, не дай Бог, не отломать ноженьку у какого-нибудь, пускай даже простого и зачуханного венского стула, демонтируют уличные баррикады. И, соответственно, ненормальные — это те мерзавцы, которым кажется, что им точно известно, чего им хочется от жизни. Хотя что может хотеться людям, волокущим из дома на булыжную мостовую стулья?
     Юз Алешковский


Люди бывают религиозные (условно «правые»), а бывают верующие (условно «левые»). Ну, то есть, в чистом виде как те, так и другие встречаются редко, но большинство двуногих склоняется все же к тому или другому типу.

Религиозный — человек традиции, привыкший к определенному укладу: от меню и одежды до календаря и ритуалов. Как правило, он связан с сообществом таких же религиозных, дорожит своей репутацией в нем и внутри него старается соблюдать всяческие заповеди любви к ближнему, или хотя бы притворяется, что соблюдает. На посторонних эти заповеди если и распространяются, то в ограниченном объеме — враждебность к ним не обязательна, но некоторая настороженность все же не помешает. Теоретическими обоснованиями своей картины мира интересуется не всегда, разве что когда оказывается интеллектуалом, в большинстве же случаев предпочитает не раздумывая повторять утверждения специалистов.

А верующий — это тот, кого Гумилев-младший называет пассионарием, а современное западное общественное мнение — фанатиком. Традиция как таковая, даже если случилось ему вырасти в ней,  не устраивает его никогда, все стремится не отвергнуть — так дополнить, не дополнить — так перетолковать, а лучше совсем наизнанку вывернуть и заменить чем-то новым, что он совершенно искренне принимает за хорошо забытое старое. С той же неподдельной искренностью он зачастую объявляет себя ныне противником религии как таковой, тогда как на самом деле — просто создает свою собственную и старается убрать с поля конкурирующие фирмы.

Для человека религиозного теология и ритуал, как правило — отличительный признак: свой/чужой. Для верующего всякий, не исповедующий его единоспасающее учение — враг народа, подлежащий как минимум перевоспитанию, если не уничтожению, а поскольку такими врагами оказывается естественно большинство человечества, верующему остро необходимо мировое господство. Причем, не корысти ради шагает он по трупам, но токмо волею Высшей Силы, именуемой богом, мировым разумом или исторической необходимостью…

Право же, занятно бывает иной раз слушать их рассуждения о любви к абстрактному человечеству, во имя которой они пылают жуткой ненавистью к конкретному, например, Трампу или даже к соседней секте, что не столь точно указывает магистральный путь к спасению.

Ключевое слово здесь «спасение», ибо в нормальной ситуации верующий всегда маргинал. Даже если ему отводится в обществе какая-то официальная экологическая ниша типа монастыря или клуба альпинистов, влияние его ничтожно. На авансцену он вырывается лишь в моменты кризиса с криком (по Галичу): «Я знаю, как надо!».

На самом деле ничего-то он, как правило, не знает, зато твердо рассчитывает на… чудо. Во времена стародавние запросто превращал воду в вино, воскрешал мертвых и выходил на войну с уверенностью, что плечом к плечу с ним будет сражаться Всевышний при мощной поддержке ангелов своих. По нынешним временам аргументация несколько усложнилась.

Возьмем для примера приснопамятный ленинский опус «Великий почин». Коммунисты из депо «Москва-Сортировочная» бесплатно и без выходных ремонтируют паровозы, чтобы обеспечить городу защиту от подступающего Деникина. Поведение вполне разумное, если учесть перспективу в случае победы оного Деникина всей ячейкой болтаться на фонарных столбах — на их месте так поступил бы каждый.

Но Ленин толкует это как превращение действующих лиц из прежнего человека — ленивого и корыстного — в нового, готового трудиться за так, не покладая рук, исключительно ради удовольствия приносить пользу ближним. Он утверждает, что революция совершила чудо преображения вида хомо сапиенс — правда, пока всего лишь в масштабе депо «Москва-Сортировочная», но ведь и Иисуса объявили в свое время «первым из воскресших» и залогом будущего воскресения всех верующих в него.

Сегодня наследники товарища Ленина ничтоже сумняшеся обещают нам управлять климатом, накормить весь мир пятью хлебами, без всякого генератора добыть электричество из штепсельной розетки и навести в Африке демократию. Конечно, есть среди них и жулики, и просто хлестаковы «без царя в голове», но есть и миллионы, искренне верящие во все эти заклинания.

Сами веруют и от прочих требуют веры, ибо без веры чудо не получается, о чем они — надо отдать им справедливость — всегда предупреждали честно. Не надо принимать это за дешевую демагогию, так оно и было от века, в чем мы сейчас убедимся на примере известной бардовской песенки 60-х годов, в которой всплывают и высвечиваются очень древние архетипы человечества.

Прошу любить и жаловать: «Маленький трубач«.

    Но как-то раз в дожди осенние
    В чужой степи, в чужом краю
    Полк оказался в окружении,
    И командир погиб в бою.
    Ну, как же быть? Ах, как же быть?
    Ну, что, трубач, тебе трубить?

    И встал трубач в дыму и пламени,
    К губам трубу свою прижал —
    И за трубой весь полк израненный
    Запел «Интернационал».
    И полк пошёл за трубачом,
    Обыкновенным трубачом. 

В кризисной ситуации, когда руководство исчезло и все растеряны, трубач заводит культовую мелодию, подхватывая которую люди исповедуют свою веру, ощущают себя единым целым, и потому происходит чудо спасения. Именно такие чудеса на самом деле умели творить все религии всех времен и народов, отсюда пошла вера в их способность и другие чудеса совершать, что, правда, не всегда подтверждалось фактами, но было полезно ради сохранения обретенного единства.

Итак, полк пошел за трубачом. Но ведь трубач — не офицер, не учили его выбирать в бою направление, руководствуется он исключительно интуицией, в точности как пассионарий, вдохновенно клепающий на коленке свою единоспасающую теологию. И возникает то, что в наши дни именуется «деструктивным мемом». Согласно Википедии «мем» — это информация, функционирование которой имеет поведенческие проявления. Соответственно, «деструктивный мем» — это информация, поведенческие проявления которой разрушительны и опасны. Самый известный деструктивный мем прошедшего века как раз и использовал в качестве культовой мелодии «Интернационал».

Вы будет смеяться, но первое, что происходит с текстом или действом, когда он(о) становится культовым, т.е. знаком причастности к группе — это потеря изначального смысла. Место его занимает переживание общности, сплочения, принадлежности к некоторому «мы». Мало кто из христиан задумывается над тем, что евхаристия имитирует трапезу, также как мало кто из московских или питерских интеллигентов задумывался над смыслом «Мастера и Маргариты». И молодежь периода «Оттепели» вряд ли разбиралась в словах «Интернационала». А слова-то ведь страшненькие.

    Весь мир насилья мы разрушим
    До основанья, а затем
    Мы наш, мы новый мир построим, —
    Кто был ничем, тот станет всем. <…>
    Лишь мы, работники всемирной
    Великой армии труда
    Владеть землёй имеем право,
    Но паразиты — никогда!
    И если гром великий грянет
    Над сворой псов и палачей,
    Для нас всё также солнце станет
    Сиять огнём своих лучей.

Вдумаешься в такую декларацию о намерениях — и сразу понятно станет, на какой поезд Достоевский билет возвращал и чего он там теоретизировал насчет слезинки ребенка…

Очень интересное и точное сопоставление правого (религиозного) и левого (верующего) мировоззрения есть в сборнике «Вехи» — да-да, та самая, по словам Ленина,  «энциклопедия русского ренегатства» — в статье С.Н. Булгакова «Героизм и подвижничество«. Причем, автору и в голову не приходит, что в молодости христианство было не таким, каким стало при его жизни, а наоборот — весьма близким к осуждаемому им мировоззрению русской интеллигенции, взять хоть «Откровение Иоанна». Когда я его в первый раз открыла, никак не могла понять, откуда такое сильное ощущение deja vu, где встречала я если не этот текст, то нечто, очень на него похожее? Потом сообразила: «Манифест коммунистической партии».

Православное христианство времен Булгакова — типичное мировоззрение старой религиозной традиции, а то, что он именует «интеллигентским героизмом» — типичный зародыш новой религии, т. е. — деструктивный мем.

Господство таких мемов и есть то, что Ханна Арендт именовала тоталитаризмом. Сегодня это слово превратили в ругательство и ярлыком наклеивают на все, что не демократия — будь то саудовская монархия или диктатура Пиночета. Но Арендт имела в виду совсем другое.

Саудовский принц без колебаний ликвидирует всякого, в ком видит соперника в борьбе за власть, Пиночет раскидывает сеть массовых репрессий против сторонников Альенде, но… подавив сопротивление, они репрессии ослабляют или даже отменяют совсем.

Сталин или Гитлер, Пол-Пот или Мао-Цзе-Дун, напротив, главные, многомиллионные репрессии разворачивают только после полного подавления сопротивления и стабилизации режима. Власть нужна им не сама по себе, но как площадка для насаждения новой, молодой религии, не цель, а средство создания нового, правильного, спасенного человечества.

Шансы конкурирующих мемов на выживание и дальнейшее развитие, равно как и размеры причиняемого ими ущерба, определяются вовсе не убедительностью их теорий или степенью их кровожадности, но одним-единственным вопросом: сумеют ли люди, собравшиеся под знаменем этого мема, создать в течение немногих поколений реальную общинную жизнь. Понятно, что это обусловлено огромным количеством привходящих обстоятельств, т.е. в значительной степени случайно.

Впрочем, в двадцатом веке можно проследить одну интересную особенность: два наиболее страшных, наиболее деструктивных мема — нацизм и коммунизм — общины создать не смогли, психологически замещая общинную сплоченность культом вождя-чудотворца. Скрывается ли за этим какая-то закономерность, судить не берусь, но факт, что оба оказались недолговечными.

Зато определенно закономерна потребность в религии как таковой, свойственная всем сообществам хомо как бы сапиенсов. Деструктивный мем — зародыш новой религии — закономерно возникает с распадом старой — в ситуации гибели командира любой полк пойдет за трубачом, и никакие гуманистические или рациональные опровержения не смогут помешать идее овладеть массами. Почитайте, что писали римские интеллектуалы о новорожденном христианстве. Уверяю вас, они были правы, перечисляя нелепые легенды и бессмысленные ритуалы, но… кто же в итоге вышел победителем?

Деструктивный мем, завоевавший господство в обществе, со временем либо утратит свою деструктивность, агрессивность его уменьшится, теология станет рациональной — хотя бы на уровне объяснения, почему рай на земле все еще не настал — как случилось, например, с иудаизмом мессианских движений конца Второго Храма. Либо быстро выродится и все общество утянет с собой на дно — то, что мы видим в результате коммунизма в России.

*  *  *


Течет вода Кубань-реки,
куда велят большевики.
   Советский плакат


Разумеется, крушение религии — не причина, а следствие и безошибочный признак происходящего распада общества, такой же как, например, превышение смертности над рождаемостью или явление «полезных идиотов». Рассмотрение причин увело бы нас слишком далеко, нам важно лишь отметить, что распад вполне закономерно сопровождается взрывом активности пассионариев и появлением широкого спектра деструктивных мемов, конкурирующих за право стать зародышем религии завтрашнего дня.

Все они выстроены по одной схеме:

    Распад сообщества переосмысливается в природную катастрофу как следствие человеческой греховности, вспомните хотя бы пресловутые «казни египетские». В одной из русских летописей упоминается, что в каком-то году не случилось зимы, за что как не обеспечившего уволили митрополита. Сегодня вся Европа стоит на ушах из-за слухов о вымирании лесов, исчезновении пчел, утопании белых медведей и виновности промышленности в глобальном потеплении. К реальной заботе о сохранении окружающей среды эти приступы паники отношения практически не имеют, к примеру, никого особо не волнует массовая гибель птиц из-за ветряков, понатыканных на северных равнинах Германии.
    Единственным спасением представляется мировое господство соответствующей партии. Нацисты и коммунисты на это претендовали открыто, соответственно: «Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра — весь мир» и «Наш лозунг — всемирный Советский Союз». Спасители природы объясняют, что без всемирного правительства нет никакой возможности заставить неразумное человечество под корень извести СО2, и уж тем более только перераспределение в мировом масштабе обеспечит каждому двуногому право дармового прокормления и проживания по всему земному шару. Если и не сразу, то вскоре после того, как спасители мира возьмут бразды правления в свои руки, природа и человечество коренным образом преобразуются, наступит гармония, изобилие и всеобщее счастье.
    «Доказательства» истинности предлагаемого мема можно видеть уже в наши дни — его адепты творят (при наличии у публики достаточной веры) многочисленные и наглядные чудеса: Алексей Стаханов дает стране угля свыше сил человеческих, а 28 панфиловцев подбивают немецкие танки маневром технически неосуществимым. И самое главное: наши люди в большинстве своем куда добрее, умнее и храбрее, чем среднестатистические представителе загнивающего буржуазного общества. И даже в области балета мы впереди планеты всей.

Сегодня, впрочем, преобладают чудеса иного сорта — не обеспечение положительных, но предотвращение отрицательных событий, что даже проще, ибо от публики требуется вера всего лишь в то, что, если бы не «спасители», все эти катастрофы неизбежно произошли бы (или произойдут). Помните, у Городницкого:

     Невезучее мое поколение,
    Нам глобальное грозит потепление,
    Нас пугает грипп свиной гиблой зоною,
    Угрожают нам дырою озонною.

    Нет печальнее, народ, этой повести,
    Нас задушит углерод в жарком поясе,
    Нас задушит углерод в жарком поясе,
    На горах растает лед и на полюсе.

    За окошками беда косоротится,
    Убежит в моря вода, не воротится.
    Все сумеет города затопить она,
    Сгинет Лондон без следа вместе с Питером.

Повторим еще раз: все эти чудеса происходят только при условии веры участников, и зададим простой вопрос: Почему же они верят?

*  *  *


Теоретически я допускаю существование
настоящих атеистов, но в жизни они мне
не встречались.
                     А. Мень


А потому что все разговоры о «безрелигиозном будущем» результат заблуждения: господа философы ничтоже сумняшеся приняли умирание собственной традиционной религии за исчезновение религии как таковой. А среднестатистический хомо сапиенс без религии жить никак не согласен.

Религия — вовсе не «вздох угнетенной твари», не инструмент морального совершенствования и не результат страха необразованного туземца перед стихийными бедствиями. Будучи животным общественным и на многопоколенном опыте убедившись, что если он плюнет на коллектив, то коллектив утрется, а если коллектив на него, то он утонет, хомо сапиенс вполне обоснованно видит в этом самом родном коллективе носителя и источник силы, недоступной отдельному индивиду, но способной (и желающей) поддержать его, если он действует в интересах коллектива.

Мы эту силу называем «сверхъестественной», но предки наши такого слова не знали. И то, что мы ныне именуем «загробной жизнью», разумелось у них само собой — будь то в форме переселения душ или суда Осириса — потому что и жизнь незагробная не мыслилась в одиночку. Человек существует, поскольку в рамках сообщества взаимодействует с другими людьми, и смерть в этом ничего не меняет, он «присоединяется к своему народу», оставляя неумершим память общения с ним, детей и внуков как продолжателей его личности. И более того — умершие обретают могущество, становятся защитниками и покровителями живых, объектом широко распространенного культа предков. Наиболее значимым подтверждением правоты и стабильности сообщества, его картины мира, всегда было наличие мощной «потусторонней» поддержки, памяти о тех, кто отдал жизнь за… Не даром песенка о маленьком трубаче заканчивается гибелью героя на избранном им верном пути.


Религия есть не что иное как проекция общинного образа жизни в плоскость ментальности принадлежащих к общине индивидов, как круг есть проекция трехмерного цилиндра на двухмерную плоскость. Исчезновение религии есть симптом распада общины, подобно тому как проекция в виде круга исчезает вместе с цилиндром, а в одиночку наш сапиенс жить решительно не согласен. Это для него травма, а травма естественно вызывает у него… что? Правильно — агрессию.

Возникновение новой религии не с новой теолого-философской школой связано (она всегда выстроится по мере необходимости), но с формированием новой общины. Сформироваться она может только из людей, которые по какой-то причине лишились прежней, они фрустрированы и, естественно, агрессивны. Они в обиде на окружающий мир и надеются найти друг в друге союзников по общей борьбе против него, используя верующих, т.е. «левых», как центр кристаллизации.

Не обязательно при этом растет количество реально верующих, но в геометрической прогрессии, особенно среди молодежи, растет число их сторонников, т.е. приверженцев «левой» идеологии, готовых идти за ними и верить в любого дьявола, лишь только увидит шанс оказаться в сплоченной группе, заменяющей общину сегодня и обещающей в будущих поколениях превратиться в нее.

Исполнит ли она свое обещание, станет ли домом для своих сегодняшних сторонников и их потомков или окажется для них гибельной ловушкой? Никто не предскажет заранее, но большинство человечества явственно готово пойти на этот риск. Безобщинная жизнь хуже смерти. 

(no subject)

МИД Израиля подтвердил, что в результате террористической атаки в синагоге Повей , Сан-Диего ранены два гражданина Израиля - 8-летняя Ноя Дайян и ее дядя, 34-летний Альмог Перец.

Семья Нои переехала несколько лет назад из Сдерота в Соединенные Штаты из-за непрекращающихся ракетных обстрелов Сдерота.


Думали - не догонят...

Вам ехать – или шашечки?

Есть время раздирать, и время сшивать;
время молчать, и время говорить;
             Когелет 3,7

Голосовать я собираюсь, конечно, за Биби, но это меня не обязывает одобрять все, что бы он ни учинил. И, в частности, не вижу смысла в недавней сваре с поляками. Даже если считать их утверждения прямой неправдой, чего добиваемся мы, опровергая ее?

Конечно же вы скажете, что надо как можно настойчивее утверждать правду о Холокосте, чтобы не допустить его повторения… Но не кажется ли вам, что это попытка с негодными средствами?

Чего мы, собственно, от поляков хотим?

Чтоб они юдофобами быть перестали? Не перестанут, причем, не они одни. Вон во Франции-то намедни отважные желтожилетники одному полезному еврею морду, правда, не набили, из уважения к полиции, но уж зато в эту самую морду от души высказали все, что думают и о нем, и о его народе.

Чтобы загадочная "мировая общественность" вспомнила про Едвабне? А ей про это неинтересно. Когда я слышу об очередных миллионах, потраченных на пропаганду "мы хорошие!", вспоминаю всегда слова Менделеева, насчет печь топить ассигнациями. Успешным может быть только мессидж: "С нами выгодно дело иметь".

На такой призыв бескорыстные христиане с радостью откликаются вот уже два тысячелетия, и если не откликнулись в 20-м веке, то исключительно потому, что с арабами показалось им выгодней тусоваться (потом им стало худо – но это уж потом…).

И честное слово, ни при чем здесь юдофобия, в международных отношениях это – норма. Не тот союзник, кто моралью всех превзошел, но тот, чьи интересы с твоими совпадают… в данный момент. Вчера еще в глаза глядел (типа, русский с китайцем – братья навек), а нынче все косится в сторону (типа выяснения отношений на Даманском). А завтра – вновь согласье и любовь, и Даманский китайцы получают в подарок. Немцы с французами 300 лет враждовали, а нынче – не разлей вода. У корейцев на Японию зуб не хуже, чем у нас на поляков, но сегодня Корея Южная с японцами плечом к плечу против Северной стоит (и против возвышающегося за ее спиной Китая!). Арабы – и те на сближение с нами пошли перед лицом общей иранской опасности (надолго ли – аллах ведает).  
 
Да, юдофобия, в том числе не в последнюю очередь польская, была одной из причин Холокоста, но куда более весомой причиной была наша беззащитность, физическая невозможность оказать достаточное сопротивление. Так вот, юдофобию устранить мы не в силах – что тогда, что сейчас – зато сейчас появилась у нас реальная возможность самозащиты.

А поскольку никакого другого противохолокостного средства в нашем распоряжении нет, надо развивать, укреплять и совершенствовать это. А для этого союзники требуются, всем, даже и не такой карманной державе как наша. А союзники – это те, чьи интересы на данном этапе совпали с нашими. Еще раз повторяю: не идеалы (это хорошо, но не обязательно), а интересы. Это и надо использовать сегодня на всю катушку, а там… мы будем посмотреть.

(no subject)

Статья Геннадия Горелика о верующих и неверующих ученых-естествоиспытателях напомнила мне о вопросе, которым определенно не задаются ни автор, ни его герои: взаимоотношения науки и религии…

Дело в том, что современная фундаментальная наука сформировалась в культурном пространстве только одной определенной религии, а именно – западной ветви христианства, и более того – влияние и престиж ее падают по мере падения влияния этой религии. Дело не в мировоззрении того или иного ученого, а в том, считает ли общество познание природы занятием, серьезным, осмысленным, заслуживающим уважения, готово ли за него платить или держит его, как в Древней Греции, в лучшем случае, за безобидное хобби.

У каждого входа в современную науку действительно стоит древний грек, но… у входа он и остался – дальше не пошел, стимула не было. А появился этот стимул… вы будете смеяться, но сформировался он в процессе толкования Библии. Но чтобы это понять, надо сперва разобраться, чем отличалось мировосприятие еврейских авторов от греческих толкователей.

Для евреев времен ТАНАХа исследования природы мировоззренческой роли не играли. Естественно, что-то в этом роде возникало при решении практических задач, но обобщение опыта не было системным, и если где и фиксировалось, то уж во всяком случае не в культовых, законодательных или исторических книгах. Знаменитый "шестоднев" (Первая глава "Берешит"), равно как и соответствующие псалмы, мыслился вовсе не протокольным описанием божественных трудов, но хвалебным и благодарственным гимном Творцу – Создателю природы и человека. Как именно и в каком порядке Он их создавал, поэт мог описывать, как Он на душу положит – абы красиво.

Никакого описания Бога как такового в ТАНАХе нет, есть серьезное и подробное описание опыта народа в общении с Ним, того, что мы от Него видели, поняли, испытали.  Никто не ставит вопроса, каков Он сам по себе, не из повышенного благочестия, а потому что тогдашние евреи вообще относились к миру как процессу взаимодействия, а что в него не вовлечено – то нам и неинтересно. Иное дело – греки.

Для их культуры характерно то, что можно назвать "объективацией": стремление понять, как и почему оно тикает без всякого нашего участия. Второй важной особенностью их традиции была свобода дискуссии: можно так понимать, а можно и иначе, евреи такой подход усвоили только на стадии Талмуда.

Иосиф Флавий считает это недостатком греческой культуры и ставит в пример свою, где рассуждать дозволяется лишь особам сертифицированным, коих решение становится обязательным для всех остальных. Это, конечно, не значит, что в еврейском обществе де факто не было разногласий – были, да еще какие, вплоть до гражданской войны, но они вот именно были признаком ее приближения, в то время как у греков они были нормой и к социальному взрыву не вели.   

Так вот, с принятием христианства, а с ним и ТАНАХа как божественного Откровения, люди эллинистической культуры вынуждены были из него вычитывать нечто, что не было вписано в него изначально: ответы на вопросы, которые авторы в рамках своей культуры не ставили и ставить не могли. Исходное Откровение было НЕ ПРО ЭТО, но те, кто его получил в готовом виде, без ЭТОГО обойтись не могли. Из опыта открытия Творца через общение с Ним в тварном мире они стали делать выводы об объективных свойствах тварного мира. Треск, скрип, натяжки… (Во избежание… надо отметить, что те же проблемы с ТАНАХом возникли и в иудаизме, и там решения были другие, хотя не менее изящные, но мы сейчас не про то).

Впрочем, теологические тонкости в первые века христианства интересовали скорее восточную часть римской империи – там были древние культуры, эллинистическая философия, более или менее стабильное государство. В западной части были переселения народов, распад системы и церковь в процессе обращения варваров волей-неволей взяла на себя чисто организационные функции – не до теологии им тогда было. Культурная традиция прервалась.

Возобновилась она в эпоху Крестовых походов с получением через мусульман светской эллинистической литературы. При сохранении памяти об истоках своей религии и наличии перед глазами примера Византии полуграмотные "западники" на все греко-латинское наследие естественно смотрели снизу вверх… вот так и оказалось изучение Аристотеля занятием не просто интересным, но благочестивым.

Поначалу его просто заучивали, цитировали, логику и теории его использовали для объяснения каких-то явлений… но в конце концов невозможно было не заметить, что сам-то Аристотель реальность наблюдал и с ней сообразовывал свои выводы. И первые опыты наблюдений, объяснений, экспериментов вошли в христианские монастыри не просто в качестве приятного досуга, но наряду с толкованием священных текстов. Известные университетские диспуты насчет количества ангелов на кончике иглы отнюдь не приравнивались по статусу к известной дискуссии дяди Митяя с дядей Миняем, доедет ли такое колесо до Москвы, но выражали важность и престижность греческой культуры полемики.

Остановимся на этом примере. Дядя Митяй и дядя Миняй могут дискутировать в свое удовольствие, ни от кого не скрываясь, по той простой причине, что предмет и выводы их дискуссии ни для кого не представляют ни опасности, ни интереса. Они могут быть правы или ошибаться – никакого значения этому не придают ни окружающие, ни даже они сами.

Николай Коперник не без основания опасается публиковать свою книгу "Об обращении небесных сфер", хотя практические выводы из вопроса, вращается ли земля, по тем временам возможны не более, чем из вопроса, куда доедет колесо. Но вопрос об обращении сфер оказывается вопросом мировоззренческим, а в таких делах нонконформизм всегда был и поныне остается наказуемым – вплоть до высшей меры.

Те явления, которые нам всю жизнь выдавали за свидетельство "несовместимости науки и религии", свидетельствуют на самом деле о том, что постановка проблем, ставшая позже основой фундаментальной науки, по стечению исторических обстоятельств была признана частью религии – исследование тварного мира считалось служением Творцу, обнаружением и подтверждением Его величия (см. хотя бы философию Фомы Аквинского).

Итак, естественнонаучные исследования были занятием престижным, во многих случаях и доходным, хотя и весьма опасным, поскольку религиозные темы есть всегда темы социальные, связанные с вопросом о власти. Но прежде всего, они были вполне пригодными в качестве смысла жизни по В. Франклу: человек, решивший посвятить себя науке, не имевшей в те времена практического приложения, не сомневался, что тем самым служит Создателю

Только не напоминайте мне пожалуйста, что репутация науки как занятия высокодуховного и благородного веру в Создателя пережила на пару веков, ибо пара веков для истории – не время. Есть ритм смены поколений, есть механизмы преемственности культуры, но сегодня результат налицо.

Сегодня в моде наука прикладная, та, что смыкается с техникой, и это, конечно, прекрасно, потому что она ощутимо улучшает нам жизнь. Возможно, "задела" фундаментальных наук еще на пару веков технического прогресса хватит, ну а потом… Не будем загадывать, может, к тому времени опять вернемся к вере…
  

Еще раз о религии

Человек есть позвоночное с двумя ногами и двумя мировоззрениями: одно — когда ему хорошо, другое — когда плохо. Последнее именуется религией.
         К. Тухольский


Действительно, примерно так представляет себе религию среднестатистический гражданин современного западного общества: утешение страждущих (особенно в случае беды непоправимой, типа смерти близких), «вздох угнетенной твари», «опиум для народа»… К этому добавляется еще расплывчатое представление о «мистике», от которой при умелом использовании ловится кайф — не хуже, чем от наркотика, но куда безопасней для здоровья. И наконец, умилительные воспоминания детства о красивых и волнующих ритуалах.

В общем и целом — явление приятное, безобидное, что называется, «на любителя». Разве что какому-нибудь напрочь отмороженному коммунисту советского образца может прийти в голову его запрещать или, наоборот, навязывать каждому без разбору. И потому столкновение с реально существующим исламом вызвало в Европе настоящий культурный шок и утверждения, что ислам-де вовсе никакая и не религия, а что-то совсем-совсем другое, вредное и опасное, так что европейские законы о свободе вероисповедания распространяться на него не должны.

Добрые европейцы одновременно и правы, и неправы. Правы в том, что ислам действительно не похож на то, что понимают ныне под религией они сами, и соответствующие законы в самом деле не про него писаны. Неправы в своем определении религии — на протяжении всей истории человечества ее структура и роль в обществе были гораздо больше похожи не на европейское «свободное вероисповедание», а вот именно на современный ислам.

…Слышу, уже слышу одобрительное: «Ну, естественно, так оно и должно быть, со временем религии, поскольку не исчезнут, станут как у нас — ручными и безопасными, и будет всем от этого хорошо».

Но хорошо ли это?

Начнем с простого вопроса, улучшило ли вырождение религии жизнь в странах западной культуры? На первый взгляд, безусловно — да! Чего ради ломятся благочестивые мусульмане рядами и колоннами в земли проклятых неверных, если не в поисках лучшей жизни? От добра-то добра не ищут! Да, но…

Почему же тогда такими успешными оказываются в странах прибытия мусульманские миссионеры? Разумеется, ни сами они, ни европейские новообращенные не задумываются о том, что с уничтожением западного образа жизни исчезнут и его преимущества, ради которых производится «великое переселение», но что-то привлекательное находят же европейцы в современном исламе, что-то такое, чего им недостает… Ведь от добра-то добра не ищут.

Почему так стремительно падает у них рождаемость, а те, кого все-таки уродили, вместо того чтобы учиться, а в перспективе и работать, подаются в профессиональные «борцуны», что за все хорошее против всего плохого жгут машины, бьют витрины и над полицией издеваются?

И почему не смеет (вот именно не не умеет, а не смеет) государство укорот сделать что доморощенным, что импортированным бандитам? Ведь чисто технически справиться с ними не составило бы большого труда при их-то благосостоянии, науке и технике и т. д…

Чего же им не хватает? Ну, если совсем схематично, если воедино свести все то, что сами они обыкновенно отвечают на этот вопрос, то выйдет, что не хватает им СМЫСЛА ЖИЗНИ.

И что же это за «смысл» такой, и почему плохо без него человеку?

* * *

Трагедия интеллигента —
это когда есть где, есть
с кем, есть чем, но…
Зачем?
Советский анекдот


Такими словами обозначается в наше время ощущение своей нужности другим людям, и лучше не кому-то одному, а структурированному сообществу, в котором у тебя есть определенная роль и понятно, чего ждут от тебя другие. Кто-то видит смысл жизни в семье — он нужен партнеру и детишкам. Кто-то другой — в работе — он нужен родному коллективу для достижения общего результата. У кого-то вся жизнь есть борьба, и он полагает, что полезен не только соратникам, но и благодарным потомкам. И даже самые, что ни на есть, непризнанные гении льстят себя надеждой, что их оценят в будущих поколениях. Бывают, естественно, и всякого рода промежуточные и смешанные варианты.

Но нет и не может быть варианта «смысла жизни» вовсе без сообщества, реального или хотя бы воображаемого — без него люди жить не хотят, ибо человек — животное общественное. Да, но… религия-то тут при чем? Конечно, смыслом жизни она стать может — для служителей культа или просто мистически настроенных людей — но это ведь возможность далеко не единственная, да и не самая распространенная в наши дни. Так почему же именно с упадком религии вопрос о смысле жизни встает ребром?

Если смысл жизни есть не что иное как место в сообществе, то религия (от лат. religo — «связываю») есть не что иное как непременный спутник сообщества как такового. Сообщества, что религии не имеют — не обзавелись или утратили ее — как правило, недолговечны.

Не имеет религии очередь, автобусные пассажиры или болельщики на стадионе — ибо нет в них реального сотрудничества и необходимой для него иерархической структуры. Школьный класс или лагерный барак структуру создают спонтанно, хотя не каждому она по душе, но даже тот, кому повезет, понимает, что в такое временное явление вкладываться особенно не стоит.

Зато театральный коллектив или научная лаборатория, куда приходят только желающие и заинтересованные, что и структуру имеет, и сотрудничество обеспечивает, порождает уже, как правило, нечто вроде «проторелигии»: режиссер или руководитель наделяется сверхчеловеческим, «пророческим» статусом, возникают любимые словечки и выражения, непонятные посторонним, и даже своеобразные ритуалы, но… все это только — пока жив основатель.

Такова же судьба всяческих организаций подпольщиков-заговорщиков, борцов за и против… Их идеология религию напоминает, и даже очень. В песнях у них то и дело всплывают обозначения своего «дела» как «святого», требования «беззаветной веры» и даже надежда на некое посмертное воздаяние (см. хотя бы гимн «Народной воли» или вот такой гимн мученичеству). Пусть идеологии эти открытым текстом о мистике и не говорят — не ощутить ее в жизни их невозможно, хотя хватает обычно не более чем на одно-два поколения, потом наступает полный цинизм и распад — как убедились мы на советском опыте.

Те и другие редко осознают, насколько их опыт близок к религии, ибо с религиозной традицией знакомы плохо (разве что — в ее поздней, вырожденной форме), так что не с чем им сравнивать. Исключением из этого правила является, впрочем, известное «богоискательство-богостроительство» русских большевиков (см. «Мать» Горького).

Зато это очень хорошо осознают фронтовые солдаты, ибо для них слаженность, прочность недолговечного их сообщества — вопрос жизни и смерти. Собственной идеологии (религии) они, за недостатком времени, не создают, зато, как правило, стремятся опереться на религиозную традицию предков. В документальной повести Хаима Саббато «Выверить прицел» командир танка в бою кричит стрелку: «Молись!», — тот в ответ: «И ты молись!», — а командир ему: «Да я не умею!». Стрелок — из верующих, а командир религиозного воспитания не получил, о чем теперь весьма сожалеет…

Чем долговечнее и сплоченнее человеческие сообщества, тем их ментальность к религии ближе, независимо от их желания и степени осознания этого факта. Ибо религия есть не что иное как форма, в которой сообщество выражает свое существование, свои потребности и угрожающие опасности и вырабатывает оптимальную линию поведения, позволяющую выживать в истории на протяжении многих поколений.

…Да-да, слышу, уже слышу ваши возмущенные восклицания: Какой там коллектив, какое сообщество, религия — это Бог, сверхъестественное, загробная жизнь, молитвенные экстазы, это, наконец — теология, общая картина мира, размышления о том, кто и как его сотворил…

Ну, с теологией все просто — абсолютное большинство реальных верующих ее не знает и в ней не нуждается. Узок круг читателей Авиценны, Маймонида или Аквината, страшно далеки они от народа, и хотя дело их, безусловно, не пропадает, связано оно не с основной функцией религии, а с некоторыми обстоятельствами современного мира, это — тема интересная, но не наша. Что же до сверхъестественного…

* * *

Ибо заповедь сия, которую я заповедую тебе сегодня, не недоступна для тебя и не далека; она не на небе, чтобы можно было говорить: «кто взошел бы для нас на небо и принес бы ее нам, и дал бы нам услышать ее, и мы исполнили бы ее?» и не за морем она, чтобы можно было говорить: «кто сходил бы для нас за море и принес бы ее нам, и дал бы нам услышать ее, и мы исполнили бы ее?» но весьма близко к тебе слово сие: оно в устах твоих и в сердце твоем, чтобы исполнять его.
Втор.30,11-14


Общепринятое определение сверхъестественного: явление, существующее вопреки законам природы. Но ведь вера образовалась задолго до обнаружения, что у природы есть законы. В сверхъестественное верили всегда, скорее уж в «естественное», т.е. в то, что нечто серьезное может происходить без участия неких сверхчеловеческих сил, верить стали сравнительно недавно.

Не важно, зовут ли эти силы богами, демонами или духами предков — все они равно невидимы, доброжелательны и очень могущественны. Ритуалы вызова дождя и предотвращения наводнений, обеспечения удачи на охоте и счастья в семейной жизни — все это способы налаживания отношений с теми, от кого человек считает себя зависимым.

Испокон веку человек считал себя зависимым от некой нечеловеческой, но личностной силы, которая, способна к коммуникации и заинтересована в ней, слышит (хотя, к сожалению, и не всегда исполняет) наши пожелания и сообщает нам свою волю, исполнение поощряет, а за неисполнение наказывает.

Все на свете сапиенсы всякого роду-племени, не сговариваясь, всегда населяли среду своего обитания такими невидимыми соседями. С чего бы это?

Говорят — от страха перед грозными, смертельно опасными явлениями природы, с которыми первобытный человек справляться не умел. Разрешите вам не поверить. Во-первых, первобытный человек с природой ладил куда ловчее современного горожанина, а во-вторых, человек современный тоже далеко не со всеми опасностями справляется — взять хоть ДТП или авиационные катастрофы — они непредсказуемы и зачастую смертельны, но как-то вот не наблюдаю я культа с поклонением, ритуалами и символом веры: «Не подставляй ножку паровозу!».

Говорят — от нежелания взрослеть: в детстве за нас все решали папа с мамой, а как пришло время брать на себя ответственность, так и возникла тоска по потерянному раю, вот и придумываем себе в утешение большого папу на небе, что пожалеет, обеспечит и все за нас решит. Выглядит весьма правдоподобно… для современного индивидуалистского общества, в котором немало маменькиных сынков подростками остаются до 50 лет. Но религия-то зародилась не в нем, а в обществе первобытном, с его четкой иерархией, разделением функций и обрядами инициации — перехода из детского статуса во взрослый — с наделением соответствующими правами и обязанностями. Решения же принимаются коллективно в установленном порядке всеми, кто по традиции к ним допущен, никто в одиночку не отвечает за себя.

Говорят — для придания сакральности, неприкосновенности иерархии земной — власти отца в семье или царя в государстве — как бы продолжают ее на небе… Ну, это уже совсем смешно: во-первых, религия возникла раньше государства и патриархальной семьи, а во-вторых, земным властителям сакральность можно приписать только когда уже известна и признана сакральность как таковая, а не наоборот. Не путайте причину и следствие.

…Но отчего же по умолчанию исходите вы из того, что «сверхъестественное» есть непременно фантом, а не ИМЯ, данное некоему наблюдаемому явлению? Сравнивая языки индоевропейской семьи, ученые выявляют общие корни и по словам угадывают, как жили предки. Было у них слово, обозначающее «рожь» — значит, ее и сеяли, и жали, и молотили. И коль скоро все без исключения племена и народы имеют слова для обозначения этого самого «сверхъестественного», то не проще ли будет поискать его не на небе, а на земле?

Психологам и социологам хорошо известно, что возможности настоящего, структурированного и иерархически выстроенного коллектива всегда больше суммы возможностей составляющих его индивидов. Какие возможности? А любые — от повышения производительности до изобретения и открытия, от актерской игры до победы на поле боя. В настоящем коллективе индивиды функционируют иначе, чем в одиночку, не от большой сознательности, а потому что «так природа захотела», и — скажем в скобках — это правило относится не только к людям, но и к прочим общественным животным, но мы сейчас не про то.

Мы про то, что корабли в море плавали задолго до открытия закона Архимеда и огонь в пещере пылал задолго до описания окисления. Веками и тысячелетиями знали люди по опыту, как протекают многие процессы в природе и обществе, не зная ответа на вопрос, почему — так. Скорее всего, они его и не ставили. Трудно судить, насколько дошедшие до нас мифологические «объяснения» действительно объяснения в нашем понимании, а не мнемонические приемы, помогающие запомнить, что надо сделать и чего не делать, чтобы…

Могли ли люди не заметить «прибавочной силы» коллектива, существовавшей задолго до того, как они стали людьми, в ситуации, когда человек-одиночка чисто физически был обречен? Община была самым первым, самым необходимым условием выживания, прежде огня и прежде орудий, и беречь ее надо было не меньше, чем огонь. Беречь от опасностей внешних — например, у монголов и казахов существовал религиозный запрет на пахоту, поскольку в тех краях слой почвы тонок, и степной суховей может легко ее унести, но для таких традиций, строго говоря, сверхъестественного не требуется, хотя их любят подпирать ссылками на него. Сверхъестественное это — раньше и прежде всего — защита от опасностей внутренних.

Главная (и неустранимая!) внутренняя опасность — «зашкаливание» инстинктов, свойственных каждому индивидууму: инстинкта подражания (властолюбие, зависть), инстинкта размножения (неконтролируемый секс), инстинкта самосохранения (трусость, жестокость), реакций на психологическую несовместимость и т.п.

Все эти проявления религиозная традиция объединяет понятием «греха» и выработала приемы борьбы с ними, но совсем задавить их не удается. Обиды и ссоры, агрессия и взаимная неприязнь имеют неприятное свойство накапливаться в сообществе, угрожая взорвать его изнутри, и потому необходимо их «канализировать» (как говорят в современной социологии) — найти путь безопасной разрядки. Самый простой (и активно работающий) способ — обратить агрессию на «чужого», на иноплеменника, т.е. в самом классическом выражении — затеять войну.

Товарищи коммунисты долго и успешно вешали нам лапшу на уши, рассказывая, что войны нужны одним буржуям ради умножения неправедно нажитого богатства, и с отменой частной собственности непременно наступит всеобщий мир. Увы и ах… войны (причем, весьма жестокие) появились гораздо раньше частной собственности. Оживленная дискуссия на тему, что такое «джихад» — священная война с «неверными» или с собственными грехами — возникла из-за элементарного непонимания, что то и другое имеет одну цель: мир и согласие внутри родной общины, а средства — по обстановке.

К тому же, современная война для решения этой задачи подходит не всегда. Надо, чтобы психологически, чтобы эмоционально все неприятности, обиды, фрустрации, своими нанесенные, лопнули как нарыв, и на чужаков выплеснулись гноем «священного гнева», неудержимой коллективной ярости, где без остатка растворится мое мелкое «я» со всеми бедами и болью причиненных несправедливостей, и останется только гордое, всепобеждающее «мы».

Рукопашная — да, сработает, а из пушки за 30 км палить или, там, с самолета бомбить — не подойдет: ни вкуса, ни удовольствия. Требуется «упоение в бою», когда как по волшебству наступает вдруг у всех участников ощущение силы, и братства, и собственной правоты…

Да-да, вот именно — как по волшебству. Даже, вроде бы, искушенные в сомнениях современники наши не могут уследить, когда и как происходит превращение множества разрозненных агрессий, направленных друг на друга, в одну — единую агрессию, направленную вовне. Пусть в наши дни это даже не всегда война, но обязательно — деление людей на своих и чужих, а мира на «внутри» и «снаружи«.

Такова мораль всех на свете религий прошлого и настоящего, которая явно входит в клинч с «общечеловеческой» постхристианской моралью современного Запада, так что последние приверженцы традиции стараются ее смягчить, опоэтизировать и сгладить. В современных французских католических и американских еврейско-реформистских молитвенниках распространено «обрезание» неудобных псалмов — отвалился, например, хвостик у псалма 136:

Дочь Вавилона, опустошительница!
блажен, кто воздаст тебе
за то, что ты сделала нам!

Блажен, кто возьмет
и разобьет младенцев твоих о камень!


Господа теологи со всей логичностью доказывают, что добрый Боженька ну никак не мог одобрять неполиткорректность, что стоит на пути всеобщего примирения, разоружения и создания всемирного правительства. Звучит, вроде бы, убедительно, но только… если не приглядеться попристальней к бытию и сознанию самих «общечеловеков».

Если даже отвлечься от неудачных новоделов прошлого века в России и Германии, быстро разоблачивших себя как подлинные религии зла, все равно поражает размах разрушения культуры, всех и всяческих правил общежития, безудержной травли инакомыслящих, циничной коррупции, погромов «антифы» и самое страшное — самоненависти, выражаемой т.н. «деструктивными мемами»: верой в чудодейственность демократии, в безопасность арабских террористов и опасность СО2 — болотные огоньки, заманивающие в бездонную трясину.

Высокообразованные профессора из университетов «лиги плюща» в упор не замечают опасности, понятной самому дикому племени мумубо-юмбо: накапливающуюся агрессию надо отводить, и либо вы найдете себе «чужих», на которых ее сольете — и тогда ваша религия будет ничем не лучше и не хуже других — либо ваше сообщество просто разорвет изнутри, и никакая религия вам действительно уже не понадобится.

Причем, «отвод», повторяю, даже не обязательно война. Иногда достаточно простого погрома, иногда «пятиминутки ненависти», иногда весь коллектив привычно срывает злобу на каком-нибудь доморощенном «козле отпущения», самый миролюбивый вариант, по-моему, — снобизм.

Кстати сказать, противопоставление свой/чужой, сберегающее разнообразие культур, вовсе не угроза, а наоборот — важный фактор, способствующий выживанию человечества в целом: распад сообщества, чье развитие зашло в тупик, не влечет за собой автоматически гибель входящих в него индивидов — они могут ассимилироваться другими культурами — а полезные открытия, сделанные одним народом, становятся вскоре достоянием всех других. Но мы сейчас не про то.

Мы про «чудо», социально-психологическую природу которого прекрасно описал Рене Жирар. Не будем сейчас углубляться в чрезвычайно интересное содержание этого механизма, достаточно представить, что и как понимали тогда наши предки.

А понимали они, прежде всего, что ничего не понимают: Периодически обрушивается на них какая-то страшная напасть, не воспринимаемая органами чувств, но достаточно могучая, чтобы угрожать самым основам их существования. Защититься от нее — свыше сил человеческих, но… есть на свете некая противостоящая ей столь же невидимая сила добрая. Она уже в незапамятные времена давала предкам указания, как избегать предметов и поступков, притягивающих беду (поддерживать иерархическую структуру с определением прав и обязанностей каждой ступеньки, соблюдать правила ролевой игры, любить ближнего и т.п.) и какими ритуалами в случае необходимости призвать ее на помощь.

Вот оно — СВЕРХЕСТЕСТВЕННОЕ — невидимое, неощутимое, и, тем не менее, активно действующее в нашем естественном мире.

Чудо всеобщего спасения происходит в ситуации коллективного транса, экстаза, в котором ни один участник не отвечает за себя, но все сливаются в едином пароксизме торжествующей ненависти, и потому состояние транса считается священным, и все культуры человечества выработали приемы его вызывания и поддержания.

Коллективные: всяческие богослужения (обратите внимание — как только какая-нибудь традиционная литургия становится чересчур чинной, размеренной и благонравной — сквозь нее начинают прорываться пятидесятнические радения и хасидские пляски), военные парады, публичные казни… нередко используются и наркотики.

И индивидуальные: техники эти известны во всех культурах — от сибирских шаманов до афонских монахов — но особо прославлены, конечно, индийские йоги. Именно в точке экстаза, транса, полного самозабвения, растворения в том, чему нет имени, и предполагается встреча со сверхъестественным.

Столь же «посюсторонние» корни имеет вера в «потусторонний» мир, в бессмертие личности и загробное воздаяние. Будь то перевоплощение, воскресение в конце времен, ад или рай — но дело каждого будет обязательно разбираться персонально и воздастся всякому по делам его — в это верят все религии, хотя, как правильно отметил Гамлет, оттуда не возвращался ни один.

Распространенное мнение: загробное воздаяние — «утешительный приз» для невезучих праведников, страдающих при виде успехов наглых грешников. Проблема эта, в христианстве именуемая «теодицеей», известна, как минимум, со времен библейской книги Иова, и на уровне индивида, на кратком его веку решения не имеет, но… Есть некий парадокс, который хорошо описал Феликс Кривин:

    Кажется песчинке, что она
    Выполняет важное задание:
    Без нее бы рухнула стена,
    Без нее бы обвалилось здание.
    И не нужно на нее пенять,
    Ни к чему пускаться в рассуждения:
    Крепче будет здание стоять
    От ее, песчинки, заблуждения.


…Но если вправду крепче стоять будет, так заблуждение все-таки или нет?

Ну, предположим, заблужденье… покуда речь идет об одной песчинке, но если энное количество песчинок разуверятся в важности своей миссии, здание таки действительно рухнет… И кто может предугадать, какая именно соломинка переломит спину верблюду?

Да, на уровне индивида порок далеко не всегда наказан, и добродетель торжествует не всегда, но выживет ли сообщество, разучившееся добродетель отличать от порока? Да, процесс распада определенно продлится дольше, чем дано прожить конкретному грешнику или праведнику, но посмертным воздаянием ему будет судьба детей и внуков, в которых — его продолжение, и не мистическое, а вполне ощутимое.

Помните анекдот?

Вопрос: Сколько и каких факультетов надо окончить, чтобы стать интеллигентом?

Ответ: Три. Все равно, каких. Но один из них должны окончить вы, второй — ваш папа, а третий — дедушка.

Культура (не обязательно интеллигентская, а — любая культура как образ жизни, стиль поведения, привычка мыслить) за одно поколение не сложится никогда. Форма и содержание ее усваиваются только в детстве, не по книгам, а в живом общении — от отца к сыну, от матери к дочери. И не застывшими раз и навсегда а меняющимися не только с каждой новой ситуацией, с каждым поколением, но и с каждым передающим ее человеком. Только так живет и развивается традиция — каждый ее носитель непременно оставит в ней свой личный след, пусть даже самый скромный, и значит имеет все основания заявить: «Нет, весь я не умру», — по крайней мере, пока жива община и ее религия, обеспечивающая его бессмертие.

Готовность бороться за родное сообщество, «не щадя живота своего», объясняется вовсе не малоценностью индивида в сравнении с коллективом, как по-современному сформулировал Р. Рождественский в своем «Реквиеме»: «Просто был выбор у каждого — я или Родина«. Перед человеком традиционным такой выбор не стоит, не жертвует он своим «я», которым все мы, конечно же, очень дорожим, а наоборот — любой ценой стремится уберечь его от полного исчезновения. Гибель Родины есть потеря единственного шанса на личное бессмертие, более ценное, чем ограниченное во времени физическое существование: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать«.

* * *

Теоретически я допускаю возможность
существования настоящих атеистов,
но в жизни они мне не встречались.
               А. Мень


Итак, религия — не плод фантазии, не моральная доктрина и не учение о строении вселенной, хотя может на определенном этапе включать и то, и другое, и третье, и еще уйму разных вещей, поскольку эти вещи входят в жизнь сообщества или влияют на нее.

Религия — такая же обязательная принадлежность любого сообщества, как нос — принадлежность любой физиономии, и в обоих случаях равно бессмысленно спрашивать, хорошо это или плохо. Нос может быть красивым или не очень, еврейским, римским, уточкой или картошкой, но совсем не быть может только фантастический нос майора Ковалева.

Форма носа определяется главным образом генами, нередко и личной биографией (типа врезали — и на сторону свернули), свободный выбор встречается редко и удачен далеко не всегда. Помню, в дни моей молодости на родной доисторической решались некоторые на пластическую операцию для придания носу желаемой формы, только вот при температуре ниже +10 становился он после того слегка фиолетовым.

С религией дело обстоит примерно также: как правило, она определяется переданной по наследству культурной принадлежностью, включая нередкие в наши дни случаи «свободного выбора» взрослых, не получивших в детстве религиозного воспитания. Присоединяются обыкновенно к общинам, состоящим из «своих», с которыми есть общий язык на основе общего опыта, общих вопросов, на которые вместе ищут ответы, тем более при наличии харизматического лидера с опытом аналогичным. Александр Мень — сын простого советского инженера, учился в школе и в институте. Менахем-Мендл Шнеерсон в Европе в нескольких университетах учился, а в Америке и на заводе поработать успел.

Состояние носа во многих случаях безошибочно указывает на болезни организма — от гриппа до сифилиса — но… было бы большой ошибкой лечить сифилис методом удаления носа.

К сожалению, именно в эту ошибку впадают очень многие современные интеллектуалы. Не «образованцы», а настоящие — без кавычек. Вспомним хотя бы Бёлля «Биллиард в половине десятого»:

   …Как-то в один прекрасный день английский комендант решил принести мне, так сказать, свои извинения, он извинялся за то, что англичане разбомбили Гонориускирхе и уничтожили скульптурную группу «Распятие», созданную в двенадцатом веке, комендант извинялся не за Эдит (погибшую в той бомбежке — Э.Г.), а за скульптурную группу двенадцатого века.

Или «Жаворонка» Ануя:

    Теперь вы сами видите, святые отцы, человека, поднявшего голову! Понимаете теперь, кого вы судите? <…> Пока останется хоть один несломленный человек, Идее, если даже она господствует надо всем и уже перемолола всех остальных, — все равно Идее угрожает гибель.

Религия (в любом своем изводе) противостоит личности в лучшем случае как бесполезный и оскорбительный балласт, в худшем — как враг и убийца.

Вполне объяснимая реакция и на неспособность религий традиционных вписаться в крутые перемены современной жизни, обессмысливающую запреты и правила прежних лет, и на приходящие им на смену людоедские новоделы, обещающие рай и созидающие ад. И соответственно, вполне логичный вывод: корень зла есть инстинктивная тяга к религиозности (сиречь коллективности), живущая в каждом человеке. Конформизм типа «я — как все», превращающий зло в «банальность», практикуемую без всяких угрызений совести.

В качестве противоядия предлагается укрепление способности индивида противостоять общественному мнению, чтобы личной совестью побеждать инстинкт толпы.

   Не помню, сколько их, галдевших, било.
    Быть может, сто, быть может, больше было,
    но я, мальчишка, плакал от стыда.
    И если сотня, воя оголтело,
    кого-то бьет, — пусть даже и за дело!
    сто первым я не буду никогда!
            Е. Евтушенко


По умолчанию предполагается, что «религиозный настрой» отучает от принятия самостоятельных решений, от личной ответственности за свои поступки. Так что дискуссии на эту тему крутятся в основном вокруг способа ликвидировать предрасположенность к религии, освободить от нее если не всех, то большинство.

Предлагается коренная реформа воспитания и образования (по Щедровицкому), логотерапия (по Франклу), открытие личности и «себеподобности» во всяком визави (по Мартину Буберу и Эммануэлю Левинасу) и т.д., и т.п. Мне очень жаль, но… все эти попытки искусственно разводить самостоятельно мыслящих, что называется — дохлый номер.

Таких мало, и всегда было мало, да больше, вероятно, и не требуется. Люди разные нужны, люди всякие важны. Современная мода на «личный выбор» и демонстративное «нарушение табу» ничего не породила, кроме скучной манеры подтираться национальным флагом и самого детсадовского конформизма с ожесточенной коллективной травлей всех, кто «не из нашего инкубатора».

И главное, те, кто действительно способен заявить: «Я здесь стою и не могу иначе!», — выступали, как правило, в истории не просто как подрыватели традиционных религий, но одновременно и… как основатели новых. По свидетельству Ханны Арендт нацизм пользовался большой популярностью у немецких интеллектуалов, а по поводу большевизма мы и сами ни в каких свидетельствах не нуждаемся.

Болезнь-то, увы — не нос, а сифилис. Любое общество в состоянии кризиса отравляет свою религию/идеологию деструктивными мемами, не сплачивающими, а натравливающими людей друг на друга — будь то анабаптизм «Мюнстерской коммуны«, «Псалмы против ракет» израильских ультраортодоксов или новейшая доктрина «сексуальных домогательств».

Нет, я не предлагаю вернуться к традиционным религиям, которые хорошо работали в обществе традиционном, ибо его-то как раз — к добру ли то или к худу — больше нет. Не в религии проблема, а в революции — не менее глубокой и беспощадной, чем Великая Неолитическая Революция, изменившая всю жизнь человечества: на смену материнскому роду пришла тогда патриархальная семья, в значительной степени изменились права и обязанности индивида в отношении коллектива, структура иерархии, племя стало государством, и соответственно появились новые религии, каких не бывало прежде.

В таком виде оно и продержалось, приблизительно, до наших дней. Ну, то есть, глубинные изменения идут давно, но сейчас уже трудно не заметить, насколько они глубоки и несовместимы с традиционными структурами… соответственно, и с традиционными религиями. Лихорадочная поисковая активность в области религии/идеологии в современном мире соответствует той же активности в области социальной: кто тут «старше мастью», кто свой, а кто чужой…

Несколько лет назад одна весьма араболюбивая дама из Европы обратила мое внимание на то, что пресловутая «интифада» порождена не в последнюю очередь распадом традиционной патриархальной семьи — падением отцовского авторитета (это, конечно, причина далеко не единственная, но мы сейчас не про то). Аналогичные процессы определенно идут в наиболее замкнутом секторе израильских ультраортодоксов — пока еще в форме «драки бульдогов под ковром».

В мировом масштабе прослеживается тенденция еще функционирующих патриархальных обществ, подчинять и эксплуатировать технически развитые и богатые, но внутренне непрочные общества «золотого миллиарда». Результатом их победы в долгосрочной перспективе может быть только аннигиляция: «богатые» обеднеют, разбегутся, вымрут, в крайнем случае ассимилируются и превратятся в бедных, а паразитирующие на них «традиционные» перережут друг друга в борьбе за лучший кусок стремительно усыхающего пирога.

Выживет и победителем выйдет тот, кто сумеет создать общество нового типа, права, обязанности и иерархия которого будут соответствовать и новому уровню техники и экономики, и извечной потребности человека в сообществе. А значит — и в религии.

Чужие среди своих

Это правда, это правда, это правда,
Это было и боюсь, что будет завтра.
Может завтра, может даже скорее –
Так не шейте ж вы, евреи, ливреи!
         А. Галич

В Тель-Авиве проходит митинг, посвященный "50-й годовщине оккупации Израилем палестинских территорий"

…Вот гляжу я на эти фотографии и надивиться не могу на наивность… Наивность всех – от самых восторженных "полезных идиотов" до самых циничных продажных шкур. Ну почему, почему они так уверены, что их-то минует чаша сия? Что либеральные единомышленники заступятся, что удастся убежище за деньги купить…

Они же так любят "от Холокоста" аргументировать, доказывать, как надо и как не надо… Но, видно, как-то вот не приходит им в голову задуматься, что же на самом деле тогда произошло. А может, даже и опасаются вникать, дабы не утратить блаженной уверенности, что "никогда не повторится"? Чтобы не обнаружить, не дай Бог, что ни слова, ни дела наши тогда не имели никакого значения, а деньги попросту отбирали?

Но верят… верят шаломахшавники не менее слепо, чем наторейкартежники, и, право же, лозунг "Два государства – одна надежда" вполне стоит бодрого призыва "Псалмами – по ракетам!".  Верят, как христиане два тысячелетия тому назад, что погибнут несовершенные и недостойные, они же будут спасены ради праведности их…

*  *  *
Слушай, Израиль, Господь – Бог наш, Господь – Един!

Значение этих слов неоднократно менялось в ходе истории. Изначально, скорее всего, этот лозунг был направлен против политеизма: "Единый" противостоял множеству языческих божеств. Позже, в галуте, "Единый" стал, прежде всего, единственной надеждой, щитом безоружных, заступником беззащитных. А сегодня…

Сегодня мне бы хотелось сосредоточиться на том, что у всех у нас – богатых и бедных, белых и черных, соблюдающих и свиноедов – один Бог и одна судьба. А у всех других-прочих, даже если мы разделяем с ними какие-то ценности, если дружим, если они хорошие люди (иногда даже ОЧЕНЬ хорошие) – судьба другая и проблемы другие, которых нам иной раз и не понять. Многие правильные решения, принимаемы ими в своей ситуации, нам в нашей не подойдут, а им, соответственно, не пригодятся наши – это вполне нормально.

Нормальны и споры между нами, как лучше проблемы наши решать, но абсолютно ненормальное явление – постоянная оглядка на "тех-других": а понравится ли им, а одобрят ли, а поймут ли?.. Конечно, те, кто в ответе за международную политику могут и должны задумываться, насколько и какими методами мы можем себе позволить продвигать свои представления и намерения, но никто и ни при каком раскладе не обязан заменять их на чужие. Хотя бы потому, что чужие все равно не поверят.

 

Молох

13 лет назад по подстрочнику и под ред. Арье Лондона перевела я балладу Гирша Ошеровича. Сегодня она мне кажется актуальной в связи с последними решениями наших юристов про "преступления" солдат.

Над Тиром ночь...
Над Тиром Молох – с брюхом полным пепла.
И на остывшей бронзовой макушке
сидит сова.
 
День вытек.
Сгустками застывшей крови   
Лежат отцы в постелях неподвижно,
а матери пылают как в огне.

Над Тиром ночь
и Молох одинок.
Стоит, молчит, окутан черной тьмою.
День кровью вытек.
Языки волны зализывают обожженный берег.
Сердца сжигает горькая надежда
покой купить за кровь.   
 
Молох, дай же нам спасенье!
Дай спасенье!
Вновь караешь,
Нас караешь... 
Как ни просим.
как ни молим...
  
Над Тиром ночь.
безлунна и черна.
Неодолима тьма, и в зыбкой дреме
отцы дрожат, и матери клянут
свою утробу и свои сосцы,
а дети молча ожидают смерти.
 
Молох, Молох, нас помилуй,
Молох, Молох, не терзай нас,
Будь к нам добр, прости нас, Молох,
Как и мы тебе прощаем.
 
Над Тиром ночь.
Никто к своей тоске 
Прислушаться не хочет,  
и никто 
не смеет допустить ее в сознанье.
Но как изгнать из сердца ту тоску – 
тоску по юной, обреченной жизни?
 
Молох, Молох, помоги нам,
Не карай нас больше, Молох,
Отчего, великий Молох, 
Обратил ты помощь в кару?

Над Тиром ночь.
Лежат супруги рядом,
но не осталось силы для желанья.
Пусты сердца, пусты и колыбели,      
Твое дитя – кровавый след в траве...      
 
Молох, Молох, Отче Молох!
Эти дети... - наши дети...
Не Твои... как нам отдать их?..
 
Над Тиром ночь
И веет ветер с моря,
и веки спящих солью присыпает.
И волны в скалы бьются, а скала
лежит на сердце каменной громадой.
И Молох бдит...
Уж скоро рассветет, 
и превратится во вчера сегодня.
 
Молох, пожалей, помилуй,
Ты – отец, твои мы дети...
Но и мы детей рожаем,
Нашу плоть, и кровь, и счастье. 
Плод любви и плод надежды
В твоем чреве станет пеплом...
 
Молох, Молох, вновь ты гневен,
Чем же мы не угодили?
Или мало слез пролили
Материнских и отцовских?
Без детей нет счастья Тиру.
 
Молох, Молох, ты – Господь наш,
Ты и наших рук созданье.
Так за что нас ненавидишь?
Хоть и мы грешим порою,
Но тебе всегда покорны.
Отдаем тебе без спора
То, что нам всего дороже.
Мы из сердца сердце вырвать
Для Тебя всегда готовы!
 
Так за что ты нас караешь?
Так за что ты бьешь нас снова?
Подскажи хоть – в чем виновны? 
   
Над Тиром ночь.
И пролитая кровь
Рыдает на песке, а ей в ответ   
Кровь стонет, что еще осталась в жилах.               
Рассвет не радость принесет, а ужас:                                                                                           
С восходом солнца Молох оживет...
Куда бежать? От дня не уберечься.
...И снова друг от друга прятать взгляд
И забывать, что значит слово «мама» 
И «папа»... Молох требует себе
То, что ты в лоне матери посеял, 
Что радостно растил себе в утеху,
Чтоб растерзать живьем...
 
...Но что мы можем?
Кто даст совет?
Ведь жалкий человек
Не может достучаться в медный череп,
Ни брюхо из железа разорвать...
Алтарь кровавый скрыт за черным дымом,
И жизнь детей висит на волоске.
...Но кто нам даст совет?
И что мы можем?..
 
Над Тиром ночь.
Но жители не спят.
Они застыли, словно та сова,
У Молоха на черепе... Они
Принять готовы все. 
От равнодушья?..
От мудрости?.. 
В предсмертном отупенье?.. 
В отчаяньи?..
Кто идола себе 
клепает на потребу, 
поначалу
Не ведает цены, что должен будет 
Он заплатить за собственного бога.
 
Ведь идол слеп и глух,
Он не дает, 
а пожирает жизнь...
Кто создавал
Своим трудом и собственной рукою
Литой кумир - плод страха своего,
пустой мечты -  избавиться от смерти, 
ей отдавая жизнь -
свою вину
искупит только вызовом открытым
и святотатством:
 
Если бог могуч -
пусть покарает! 
А терпеть – нет силы!
 
Над Тиром ночь... но нету тишины.
Кто первым встал? Кто выбежал из дома?..
Толпа несется, улицы заполнив,
Кипит, клубится, окружает бога:
 
...Разбойник!.. Хищник!...
- Возврати мне счастье!
- Верни ребенка!... 
- Не боюсь тебя! 
- Мне нечего терять!
- Не успокоюсь,
пока не проломлю твою башку,
своей рукой тебя не уничтожу!..
 
Над Тиром ночь...
Но людям не до сна.
Стрелой летят они, вскочив с постели,
Горят сердца, в глазах сверкает ярость,
В руках – дубины, топоры, кувалды...
 
- Где он, молох?
- Где он, идол?
- Мы в куски его раскрошим!
- В порошок сотрем кастрата!
- Будь ты проклят, бог-убийца!
 
- Бог, от нашей плоти жирный!
- Бог, от нашей крови пьяный! 
- Подавись, паук проклятый!
- Хватит, хватит – натерпелись
и наплакались о детях!
 
- Нет, я лучше не дубиной,
лучше – голыми руками
доберусь до медной глотки,
рассчитаюсь за сожженных,
отстою живых для жизни
и убийце отомщу!
 
...Вот Молох зарычал и зашатался,
и вот он с воем валится на землю,
и топчет крылья дикая толпа,
и в ярости выкручивает руки,
бьет в грудь, украшенную мордой бычьей...
 
- Людоед, болван железный!
- Пусть опухнут наши пальцы,
- С кулаков пусть слезет кожа, 
- Мы кровавыми руками 
раздерем тебя на части!..
 
...Нет, не тебя, бездушного, убьем мы,
А собственную нашу слепоту. 

Тоталитаризм как религия зла II

О безбожной религии

Бог для сердца отрада,
Человечья в нем стать.
Только дьяволов надо
От богов отличать.
Н. Коржавин

Невозможно не заметить, что упадок общества идет рука об руку с упадком религии, но заметить — еще не значит сообразить, за какую ниточку дергать, чтоб такой клубок размотать. Первое, что приходит в голову — через возвращение к традиции вернуться в здоровое прошлое. Такова рекомендация, например, Жоржа Бернаноса, Гилберта Кийта Честертона или Александра Солженицына. Но увы, традиционная религиозная элита занята большей частью либо распродажей символики под современные тренды-бренды, либо возведением китайской стены вокруг развалин былого великолепия.

В истории не бывает пути назад. Распавшуюся общину не воротить, а создавать надо новую, соответствующую экономической ситуации, такую, чтобы современный человек в ней дома себя почувствовал, не в историческом музее. Чтоб были в ней и ритуалы (но с понятной символикой!), и запреты (но не мешающие зарабатывать на жизнь!), и иерархия (но не чиновничья, а с реальным авторитетом). А уж заимствовать ли для этого теологию чужую, как римское христианство, собиравшее на общую молитву люмпена, раба и варвара, или развивать и совершенствовать собственную, как талмудический иудаизм, выстроивший на переломе «не нашей» и «нашей» эры новое «жизненное пространство» для растерянных и разметанных евреев — это по обстановке. Но те, кто это понимает, увы, не слишком типичны для современной религиозной среды. Ну, рав Кук, ну покойный любавичский ребе, у христиан, конечно же, Мень… притом, что даже эти, безусловно, незаурядные личности погоды не делают… пока что во всяком случае.

И видя, что с таким духовенством каши не сваришь, да к тому же в мире мегаполиса и глобализации, где сталкиваются и перемешиваются выходцы из самых разных культур, традиционная религия возбуждает скорее вражду, чем дружбу, большая часть интеллектуалов со всем пылом кинулась искать религию новую. Не случайно среди русских народников 19-го и немецких террористов 20-го века непропорционально много выходцев из семей священнослужителей, людей, чьи высокие моральные качества не могли отрицать даже враги. В сборнике «Вехи» 1907 года издания читаем, что самоотверженные ревнители прогресса впадают в самое настоящее идолопоклонство перед политикой, об этом открытым текстом писали и говорили всяческие “богоискатели” и “богостроители“, (см. в частности, известный роман Горького “Мать”). А уж пресловутая ленинская «партия нового типа» определенно больше на секту смахивает, чем на политическую организацию.

Присоединяясь к общине, созданной вокруг любой, даже самой вздорной или вредной идеи, человек для себя лично разрывает порочный круг одиночества, и безнадежности, обретает смысл жизни и путь к реальности. Причем, счастье свое он приписывает не факту обретения сообщества, но идее, вокруг которой оно создалось, признавая ее отныне единоспасающей для всех времен и народов. Естественно, он вполне бескорыстно и самоотверженно готов любой ценой навязывать эту идею глупому человечеству, не понимающему своего счастья.






Эти люди начали убеждать толпу, что любой из ее членов мог бы стать этаким величественным, всемирно значимым ходячим воплощением чего-то идеального, если только он присоединится к движению. Тогда ему больше не надо быть на деле верным, или щедрым, или храбрым — он автоматически стал бы воплощением Верности, Щедрости, Храбрости. (“Истоки тоталитаризма“).





Все адепты новых религий в истории, если помните, именно так и поступали, но замысел их удавался далеко не всегда и результаты были различны.

В обществе, где жива община, новая религия вызывает поначалу активное отторжение, но если повезет, образует некоторый симбиоз со старой (в России это называли, помнится, «двоеверием»), иногда может и положительно повлиять на внешнюю политику, культурные связи (как было с исламом на покоренных землях или с христианством, где оно насаждалось правительствами). А вот обществу распадающемуся, утратившему общинную структуру, можно легко и без боли навязывать сверху любую религию или не навязывать никакой, все равно никто ее всерьез не воспримет. Римляне дружно кадили перед статуей очередного императора, совершенно не реагировали на его ликвидацию, дружно шли кадить следующему и презирали первохристиан за глупые суеверия, побуждавшие голову класть за отказ поклоняться идолам — да ты хоть лоб разбей, идол — он бревно, бревном и останется, так стоит ли из-за таких мелочей?..

Но оказалось — таки да, стоило. Не из-за идолов дурных, а ради того, чтобы заново открыть опыт нелицемерного поклонения, без которого нет и не может быть социальной жизни. Христианство спасло Рим именно потому, что структурировало общество заново, но не за день, а за века, и не сверху, а снизу.

Христианский опыт стоит рассмотреть повнимательней не только потому, что Россия и Германия — страны христианской традиции, т.е. по ее образу и подобию выстроена структура обеих наиболее успешных тоталитарных идеологий, но и потому что римское общество времен возникновения новой религии по многим параметрам весьма напоминало современное наше.

Началось все с того, что ограбили провинции, рабов в латифундии нагнали, относились к ним как к расходному материалу, эксплуатировали до полного исчерпания, т.е. смерти, что обернулось неслыханной по тем временам экономической эффективностью и, как результат, подрывом материальной базы общины свободных крестьян… тот самый процесс, который отчаянно и безуспешно пытались остановить братья Гракхи.

Разоренные крестьяне бегут в города. Нет, работой их не умаривают, скорее наоборот, и даже, через некоторое время, хлебом и зрелищами задаром обеспечивать начинают, но тем более не в силах они конкурировать с рабами, вынужденными когтями и зубами бороться за выживание. В традиционной общине дети — опора родителей в старости и источник силы — будь то производительной или военной — для коллектива, так что создается режим наибольшего благоприятствования для их рождения и воспитания. В атомизированном мегаполисе эта непомерная нагрузка падает на парную семью, которая при общей нестабильности и сама уже становится непрочной. Так возникает бессмертный лозунг: Make love, not babies. Народ размножаться перестает, начинается прогрессирующее вымирание.

Одна из важных функций религии — обозначение границы, отделяющей своего от чужого. Это необходимо, чтобы сохранить численную обозримость, контакты, переходящие из поколения в поколение, и культурную среду, общность представлений, что такое хорошо, и что такое плохо, без которой, как без общего языка, невозможно элементарное взаимопонимание. В принципе, ни один язык другого не хуже, но немного толку будет от диалога, когда один на иврите спрашивает, а другой отвечает на суахили.

В анонимном же мегаполисе религия из средства сплочения превращается, повторим, в дополнительный источник раздора, вместо любви к своим, которых нет, возбуждая ненависть к посторонним, не от хорошей жизни вынужденным тесниться с тобой на одном пятачке. Именно эта реальность, а отнюдь не “шибко вумная” критика всяческих емельянов ярославских приводит к массовому отпадению от религии, ставшей ненужной и даже вредной там, где царит полный мультикультурализм, сиречь распад коммуникации и одичание всех и каждого, а население подразделяется на три основных группировки:

1) Рабы, для которых карьера, т.е. превращение себя в необходимых, есть единственный способ выживания, чтоб не пустили в расход. Они идут по трупам и со временем захватывают все престижные места. Естественный результат — зашкаливающая коррупция и разложение высших эшелонов власти. Так было в Риме, так было в России, где делали карьеру сыновья раскулаченных, в Германии этого не было, так что госаппарат функционировал исправнее. Но в Западной Европе в целом проблема уже возникла в зародыше с появлением массы т.н. «лиц без гражданства».

2) Шалеющие от безделья хлебозрелищники, которым все пофиг, кроме добывания выпивки (вариант — дозы). И посему с рабами конкурировать не пытаются, хотя очень на них в обиде.

3) Варвары. Вот с этими стоит разобраться подробнее.

Завоз их начинается с зарождением государства. Это не рабы, они имеют права, но не само собой разумеющиеся, по праву рождения, как коренные жители, а договорные. Обычно поначалу это — наемная дружина царя, на которую он может полагаться, в отличие от воинов-общинников, которые верны, прежде всего, не ему, а своему клану (вспомним хоть Урию-Хеттянина в войске Давида). Гвардию французского короля составляли шотландцы, а в Ватикане швейцарцы служат и по сей день. Со временем круг профессий расширяется, например, Петр Первый завозит ремесленников и военспецов из Голландии, Екатерина Вторая в Новороссию приглашает немцев-крестьян (русским освоение степей затрудняет крепостное право), а евреев-финансистов нанимает вообще вся Европа (у евреев, впрочем, положение сложнее из-за дополнительной функции “козла отпущения”). Долгие века они были немногочисленны, жили обособленно и проблемы не представляли.

С распадом общин коренных жителей ситуация резко меняется: часть варваров ассимилируется (как попытались евреи, правда, неудачно), а часть — становится господами. Сперва во дворе, потом в квартале, в городе, в государстве… А почему? А потому что у них-то община цела. Она их уберегает от одичания и вымирания, а прежние хозяева им — чужие, моральные обязательства в отношениях с ними, конечно, существуют, но… далеко не такие строгие как в отношении своих. У них и семья функционирует, они рожают и воспитывают детей, а главное — личным примером вдохновляют сородичей, и начинается нашествие варваров — мирное или военное, смотря по обстоятельствам — но, в общем, как ни прискорбно — оправданное, ибо свято место пусто не бывает.

Collapse )Collapse )